— Садитесь, пожалуйста,— указал он мне на место против себя.
Я сел и когда поднял голову, то увидел очень близко его глаза, устремленные на меня из-под нависших седых бровей. Они смотрели пытливо, выжидательно, изучающе. Под этим взглядом я весь как-то оцепенел. А сбоку, сзади сидели еще эти гости — важные чужие люди — и оглядывали меня с холодным интересом…
Из оцепенения, показавшегося мне вечностью, а на самом деле длившегося, наверное, не более минуты, меня вывел вопрос Константина Сергеевича:
— С чего вы начинаете?
— Сижу на куче хлама,— торопливо ответил я.
— Это все равно, на чем вы сидите. Но что вы делаете?
— Разбираю принесенное ведро.
— То есть заняты определенным делом. Вот на столе лежат различные предметы, попробуйте внимательно изучить и рассортировать их, разложить по порядку.
Я принялся старательно рассматривать каждую вещичку в отдельности. Брал в руки карандаш, оглядывал его с разных сторон и, положив обратно, присматривался к другим предметам. Делал я это сумбурно, без всякой видимой цели.
— Нет-нет, не так,— прервал меня Константин Сергеевич.— Надо относиться к каждому предмету по-хозяйски. Вот смотрите.
И он начал тщательно отделять карандаш от перьев, блокноты от других бумаг, уверенно и деловито раскладывать их на столе в определенном порядке.
Мое тревожное состояние было очень некстати. Оно мешало сосредоточиться на том, что конкретно должен был я делать по ходу репетиции, отвлекало, стесняло меня. Станиславский, конечно, видел это и делал все, чтобы успокоить меня. И постепенно та заинтересованность, которую выказывал он к моей работе, все больше успокаивали меня.
— Теперь я к вам вошел. Кто перед вами?— продолжал он свои вопросы.
— Константин Сергеевич Станиславский.
— Нет — жулик, вор, вот кто… Как вы будете не меня смотреть? Что вы будете делать, если к вам вошел жулик, а у вас в доме драгоценности — он может обокрасть вас и даже убить. Ведь Плюшкин очень подозрителей…
Я в испуге бросился бежать.
— Не надо наигрыша. Смотрите на меня и отходите, но только медленно, медленно. Ваша задача — изучить, проверить меня, выведать мои намерения.
Тут я заметил, что Константин Сергеевич хочет взять лежащую на столе ручку. Я подскочил и быстро отложил ее в сторону. Ему понравилась эта незамедлительная реакция.
— Правильно. Продолжайте так же настороженно следить за каждым моим движением.
Вся репетиция шла не по тексту роли. Вот Константин Сергеевич вдруг взял меня под руку и повел вдоль двора.
Мы вели беседу, неторопливо говорили о том, что нам бросалось в глаза.
— Надо починить стену дома.
— Много денег будет стоить…
Я назвал баснословную сумму.
— Вот сразу видно, что вы ничего не строили.
В какие-то минуты я уже забывал, что рядом со мной шел Константин Сергеевич Станиславский. Я чувствовал около себя только прекрасного партнера, желающего и умеющего помочь мне.
А там, где-то сзади, сидели гости. Но теперь они уже не смущали меня, он увел меня от них и, казалось, сам забыл об их присутствии. Ни слова к ним, ни одного кивка головы в их сторону. Он был занят только мною и, наверное, действительно меньше всего думал о том. что гостям следует что-то объяснять в нашей работе.
Во двор въехала телега.
— Что это нам привезли,— мгновенно заинтересовавшись, увлек он меня к телеге рассматривать, что в ней навалено.
Он как-то обласкал всего меня своей благожелательностью, заставил почувствовать себя уверенно, просто, легко.
Предсказания товарищей не оправдались. Показа как будто бы никакого и не было, то есть не было ничего нарочитого. Все внимание Константина Сергеевича было направлено на то, чтобы создать нормальную, спокойную обстановку для работы, и не ради присутствующих гостей, а ради самого меня, ради моей роли, моего Плюшкина. В репетицию включился Топорков, и мы начали нормальную работу над гоголевским текстом.
Да, я понимаю, что этими действиями Константин Сергеевич не только хотел успокоить меня, отвлечь от необычного «зрительного зала»... Он хотел увести меня с пути ремесленного актерского наигрыша и поставить на путь жизненной правды. Он осторожно делал прививку мне, живому человеку — Петкеру — прививал живую почку будущего образа скупца Плюшкина, созданного Гоголем.
Репетиция кончилась.
Я вышел от Константина Сергеевича в каком-то ликующе радостном состоянии. Пошел направо по переулку, затем не выдержал, свернул в какой-то двор и там, не в силах сдержать себя, расплакался, прижавшись к стене. Сказалось, конечно, и то напряжение, в котором я находился все это время, и волнение от встречи, но главное — я не мог справиться с переполнившим меня чувством громадной благодарности великому художнику, который сумел с такой человечностью, так трогательно чутко понять меня, насмерть перепуганного, обескураженного актера, и помочь мне.