Артист вокальной части МХАТа Д. Ф. Левков рассказал мне интересный и в высшей степени примечательный случай, происшедший с ним самим.
Однажды он опоздал на какой-то выход. Это стало известно Константину Сергеевичу и, как всякая невнимательность, крайне возмутило его. Тогда к Константину Сергеевичу пришел помощник режиссера В. П. Баталов, стремясь как-то защитить Левкова, убедить Константина Сергеевича, что он исполнительный, аккуратный артист и очень хороший человек, не вызывавший до сих пор никаких замечаний. Константин Сергеевич внимательно выслушал все это и сказал:
— Говорите, он исправный, хороший человек? Я верю вам. В таком случае пусть он сам придумает себе наказание с тем, чтобы обязательно выполнить его.
— Такой приговор,— рассказывает Левков,— был для меня, честное слово, страшнее любого взыскания, так теперь уже я все время мучался и все меры наказания казались мне по отношению к самому себе чересчур снисходительными.
Случай с Левковым не единичен. Если порыться в истории, то можно в том же журнале прочитать выговор, сделанный Константином Сергеевичем помощнику режиссера Понсу в 1919 году, очень напоминающий описанный случай с Левковым:
«11 января не явился во время сам помощник режиссера Понс. И это начинающий, так… [неразборчиво] в дело молодой режиссер. Что же это? Куда мы идем? И этот факт ограничится (?) одним отписыванием — он не может быть оставлен без строжайшего наказания. Сам Понс должен умолять, чтобы его покарали. Это пример другим. Или… он потеряет вечное право на будущее время записывать в эту книгу опоздавших и взыскивать за это с других.
На его месте и на месте театра я жесточайшим образом наказал бы Понса, чтобы другим не было повадно. Станиславский».
Во всех этих записях, каких бы вопросов жизни театра они ни касались, Константин Сергеевич Станиславский предстает перед нами как трибун, как страстный агитатор за нормальную, полнокровную жизнь театра, за нерушимость и предельную организованность творческого процесса. Этот неиссякаемый боевой агитационный запал был неотъемлем от всего облика Станиславского — организатора и руководителя театра. Но не только предельная требовательность к актерам была характерна для деятельности Константина Сергеевича. Эта требовательность органически сочеталась с его постоянной заботой об актерах, с его громадным уважением к их труду, с трогательным вниманием к актерским нуждам и в театре и в личной жизни.
Ф. Н. Михальский, долгое время работавший главным администратором МХАТа, рассказывая о своих беседах с Константином Сергеевичем, говорит о том огромном внимании, которого требовал Константин Сергеевич к актерам со стороны всех работников театра.
— Актер должен быть дома всем обеспечен,— говорил он,— чтобы ему было тепло, чтобы его как можно меньше отвлекали посторонние заботы. Только тогда он может прийти на репетицию в форме и я буду вправе требовать с него.
Все это, по мнению Константина Сергеевича, лежало на обязанности администратора. И надо сказать, что ученик Станиславского (а у Константина Сергеевича учились не только актеры, но и все работники театра) Ф. Н. Михальский был именно таким администратором — заботливым, внимательным, чутким.
Обращаясь к тому же театральному журналу, мы читаем в нем написанные рукой Константина Сергеевича слова, требующие предельного уважения к актеру, создания наилучших условий для его работы. Вот он пишет об одной из участниц спектакля «Дядя Ваня», которая играла с больной ногой: «Чтоб не срывать спектакль, она прислала записку в контору с просьбой прислать за ней извозчика или просто уплатить ему деньги. Администрация не обратила на просьбу никакого внимания. Прошу объяснить мне причину такого неуважения к нам, артистам!!! К. Станиславский».
Или другое: «Считаю возмутительным, преступным держать театр в такой сырости. М. Н. Германова — больна. Для меня простуда равносильна прекращению работы на весь сезон или на всю жизнь. Такое неуважение к нашему труду до последней степени оскорбительно… Станиславский».
Помощь Константина Сергеевича, его внимание к актерам всегда проявлялись в высшей степени тонко.
До сих пор не могу забыть, как Константин Сергеевич пришел к нам в дом (я жил тогда в «Эрмитаже») поздравить знаменитого П. Н. Орленева. Была весна. Наш немощеный двор был залит грязью. И вдруг я увидел в окно знакомую громадную фигуру Константина Сергеевича. Выбирая камешки, чтобы не замочить ноги, осторожно переступая, шел он через наш обширный двор, уже возвращаясь от Орленева. Орленева он не видел, тот спал. И Константин Сергеевич просил не тревожить его, оставил Орленеву свое трогательное письмо и сейчас же ушел. Орленев потом вспоминал, что визит Константина Сергеевича был для него самым большим событием в этот день. И долго сетовал: «Пришел великий человек, а меня даже не разбудили».