— Быть обыкновенным заведующим труппой нетрудно,— напутствовал Владимир Иванович Николая Петровича Баталова, вступающего в должность заведующего труппой.— Например, легко и просто отобрать у актера роль, если это необходимо. Но взять эту роль так, чтобы актер ушел счастливым, чтобы он сам ее отдал,— это может сделать только хороший заведующий труппой.
Сам он умел это делать с необыкновенным тактом.
Мне рассказывали такой случай. Как-то одна из актрис театра долго отказывалась от предлагаемой ей роли только потому, что роль была маленькой и казалась ей незначительной. Заведующий труппой сообщил об этом Владимиру Ивановичу.
— Вы передайте ей,— ответил он, удобно расположившись в кресле,— что, когда я это узнал, я кричал очень волновался…
Голос его был тих и абсолютно спокоен. Но слова Немировича-Данченко дошли до актрисы, и роль вдруг перестала казаться ей маленькой. Говорят, что готовила она ее очень старательно, с какой-то особой ответственностью.
...Хорошее доброе утро ранней осени. Через несколько дней сбор труппы. Я отдохнул после сложного сезона. С Константином Сергеевичем Станиславским я уже знаком. Владимира Ивановича Немировича-Данченко знаю только по литературе, по его трудам, да по тому, как изображают его актеры.
А изображают его все. Существуют даже штампы его показа. Например, разглаживание бороды. Без этого поглаживания не обходится ни один копиист.
Его показывали всегда, к этому привыкли, это стало непременным атрибутом жизни театра. Как только речь заходила о Немировиче, сейчас же машинально переходили на его интонации. Даже в государственном учреждении, на одном весьма ответственном докладе известный деятель театра, дойдя до слов: «А Владимир Иванович сказал…» — то, что сказал Владимир Иванович, произнес голосом и интонацией Немировича и разгладил воображаемую бороду тыльной стороной руки.
Так что я, не будучи еще знаком с Владимиром Ивановичем, не мог сказать, что я его совершенно не знал.
Я, конечно, предполагал, что мне предстоит знакомство с ним, заранее волновался и внутренне готовился. Предстоящее знакомство казалось мне необычайно важным, может быть даже поворотным в моей жизни. Я представлял себе нашу встречу торжественной и полной значения. Несмотря на имитации, к Владимиру Ивановичу все относились с огромным уважением и пиететом.
И когда однажды у меня дома раздался звонок и я в трусах побежал к телефону, то, услышав голос секретаря Владимира Ивановича, Ольги Сергеевны Бокшанской, так растерялся от своего далеко не торжественного вида, что лихорадочно схватился за эти злосчастные трусы, словно она могла меня видеть, и старался предать себе более приличный вид, точно мне предстояло сию же минуту бежать к Немировичу.
— Борис Яковлевич? — спросила Ольга Сергеевна.
— Кто это? — спросил я, хотя уже знал кто.— Секретарь Владимира Ивановича,—— шепотом крикнул я жене, зажав трубку.
— Как вам известно,— продолжала Бокшанская,— Владимир Иванович вернулся из Италии. Он хочет с вами и вашими коллегами познакомиться. Но сейчас речь идет именно о вас.
— Приехал Немирович,— снова зажав трубку и сделав страшные глаза, прокомментировал я жене, которая, заразившись моим волнением, не отходила от телефона.— Да-дач Ольга Сергеевна, я вас слушаю.— Невольно я старался говорить изысканно, употребляя лексику и интонации «художественников».
— Так вот, Владимир Иванович хочет с вами познакомиться. Одну минутку,— воцарилась пауза и затем Ольга Сергеевна сообщила с деловой торжественностью в голосе: — Сейчас подойдёт сам Владимир Иванович.
Ноги у меня задрожали.
— Что-нибудь неприятное? — спросила с тоской жена, взглянув на мои ноги.
— Сам Немирович,— прошептал я страдальчески.
— Борис Яковлевич,— зарокотал знакомый по имитациям голос.
— Да, Владимир Иванович.
— Что ж, очень приятно. Хотел бы вас увидеть и познакомиться с вами. Вы могли бы зайти ко мне?
— Всенепременно! — ответил я и сам покраснел от жтого подхалимского, подобострастного, угоднического слова, которое выскочило из меня совершенно неожиданно.
— Сегодня, я думаю, в час. Или... одну минуту, я посоветуюсь с Ольгой Сергеевной.