Я шел к нему, настроенный решительно. И в большом волнении. Владимир Иванович встретил меня в конторе и пригласил пройти в его кабинет. Он, конечно, прекрасно понимал мое состояние и знал, что я начну а ему сейчас жаловаться, выражать огорчение и т. д. Да, я был непримирим. Но… Он повел себя со мной так обескураживающе, что от моих намерений не осталось и следа. Сначала мне даже не понравилось, что он обращается ко мне с какими-то пустыми, ничего не значащими фразами.
— Сколько вам лет? — спросил он, открывая кабинет.
Я ответил.
— Боже, как вы еще молоды!
Мы зашли. Это был поистине деловой кабинет. Большой строгостью повеяло на меня при виде серого сукна, которым была обтянута мебель. Все очень строгое — стол, диван, кресла, и ничего лишнего. Я ждал решительного разговора. А Владимир Иванович, казалось, совершенно не замечал моего состояния.
— Раскройте, пожалуйста, окно,— попросил он меня.
Для этого нужно было забраться на стул, потом на подоконник, так как шнурок висел очень высоко. Я раздернул шторку. Следующая фраза Владимира Ивановича застала меня на подоконнике и диалог происходил в несколько необычном физическом положении.
— Сегодня выходной день,— как бы продолжал он легкую светскую беседу.— Знаете, я устал и немного прилягу тут на диванчик, а вы сядьте за мой стол.
Как я ни сопротивлялся, как ни старался сохранить свое боевое и решительное настроение, но весь этот разговор, или, вернее его «физическое самочувствие», говоря терминологией Владимира Ивановича, и особенно предложение занять место Владимира Ивановича против воли выбивали меня из колеи.
— О чем же мы с вами будем говорить? — Владимир Иванович достал записную книжку и стал листать ее, приговаривая как бы про себя: «Петкер, Петкер», словно вспоминая о каких-то своих планах относительно меня.
Тут уж я совсем смягчился. Что это? Значит, он уже думал обо мне, значит, страхи мои напрасны?
Так и ушел я тогда, не высказав и четверти того, о чем собирался говорить. Но ушел необыкновенно успокоенный, даже уверенный в своем будущем, хотя Владимир Иванович ничего конкретного мне не сказал.
Думал ли он действительно обо мне заранее?
Спустя много лет я внимательно просмотрел записные книжки Владимира Ивановича. Мне не встретилось в них ничего похожего, что напоминало бы эту нашу встречу. Где-то в глубине души мне кажется, что никаких записей относительно меня и не было у Владимира Ивановича. Это был, наверное, своего рода дипломатический ход, и, конечно, в тот момент очень нужный и удачный, если учитывать мое неспокойное состояние. Ведь ни о чем конкретно в то время все равно нельзя было говорить. Ему важно было успокоить меня, вселить в меня уверенность, и он достиг этого без всяких уговоров и сомнительных обещаний.
Мне кажется, что такая дипломатия иногда и значит несравненно больше и гораздо дороже грубой, прямолинейной резкости.
Строгий, несколько замкнутый, очень немногословный, Владимир Иванович, казалось, не допускал к себе никого близко, не раскрывал перед всеми своей души. Но за его обычной сдержанностью, внешней суровостью и кажущейся холодноватостью скрывались большая и трогательная забота о нас, тонкое понимание психологии актера и удивительное умение помочь ему в трудную минуту.
Чрезвычайно характерным для всего облика Немировича-Данченко — и человеческого и художественного — было отсутствие какой бы то ни было хаотичности, собранность и, я бы даже сказал, сосредоточенность.
Эти его качества проявлялись в методе работы, в разговоре с людьми, в манере поведения и даже в таких чисто внешних чертах, как отношение к своей одежде, к костюму. Я просто не могу представить себе Владимира Ивановича небрежно и не то что неаккуратно, но и нескладно одетым. Не говоря уж о том, что он изумительно умел носить костюм, но и сам этот костюм всегда был предельно элегантен. Ничего крикливого, ничего бросающегося в глаза, все строго, но тщательно продумано, представительно. Никогда нигде нельзя было его увидеть в помятых брюках, с торопливо повязанным галстуком, с расстегнутым воротничком, нигде — ни на улице, ни в театре, ни в домашней обстановке.
Помню, шли репетиции «Горя от ума». Неимоверная жара. Хочется сбросить с себя все лишнее. А он сидит как ни в чем не бывало в полном костюме, в пиджаке, в галстуке. Даже в последние дни своей жизни он не переставал так же внимательно следить за своим туалетом, даже уходя в больницу, накануне смерти, не забыл надеть новый чистый воротничок. Все в нем дышало свежестью, добротностью, подтянутостью.
Ни признака плохого самочувствия. Не могу забыть, как однажды восьмидесятилетний Владимир Иванович легко, по-молодому взбежал по лестнице на сцену, чтобы показать актерам нужный ритм, характер их движений. Многое трудно было ему в последние годы, но даже тогда нельзя было заметить в нем намека на слабость или болезнь. Чтобы пройти из зрительного зала в свой кабинет, Владимир Иванович должен был подняться по лестнице на второй этаж, и, конечно, одолеть два больших марша до кабинета ему было не просто. Но показать, что ему трудно, что у него больное сердце,— ни в коем случае. Он временами останавливался на лестнице и задумчиво поглядывал вниз, словно что-то забыл, оставил, а в эти минуты отдыхало его сердце.