Показы Немировича-Данченко были лично для меня не просто блестящей импровизацией, но уроками поисков. Помню, как он долго искал положение фигуры Чацкого в пространстве для монолога «А судьи кто?». Он вставал у колонны, у стены, у двери то так, то этак, пробуя произносить слова монолога. И каждый раз, неудовлетворенный, пробовал еще и еще. Он искал не только выразительность голоса, лица, жеста, но и физическую позицию тела. Он входил на сцену, и в положении, в пластике его тела вы чувствовали мысль, ее выражение было даже и в том, как он стоял.
Он часто повторял, что искусство пластики — это большое искусство. И даже в малейших поворотах головы он требовал содержания, он начинял содержанием все жесты.
Помню, как в «Анне Карениной» он помогал нам искать наше самочувствие, испытывал и проверял на себе то, что хотел вложить в актера. Сама встреча с Карениным в дверях адвокатского кабинета варьировалась много раз. Владимир Иванович хотел столкнуть двух «достойных» — просителя и адвоката.
Иногда Немирович-Данченко, да простит он мне это, стеснялся своего небольшого роста. Даже не то что стеснялся, а как-то избегал наглядного сравнения с кем-либо. Не случайно, мне кажется, на фотографии, где Владимир Иванович рядом с Константином Сергеевичем, он стоит на ступеньке. Это, может быть, и подсознательно, но характерно. Да он и сам признавался, что если бы был выше ростом, то играл бы героев и любовников.
Когда теперь говорят об особенностях актерской техники, употребляют термины Станиславского. У Немировича-Данченко не было со Станиславским расхождения в толковании основополагающих понятий актерской техники, но он называл это несколько по-своему, у него были свои определения. То, что, например, для Станиславского было «сквозным действием», для Немировича — «направлением темперамента»,— тоже очень выразительно и удобно для актера. Я не рвусь в этих воспоминаниях в теорию творчества актера. Я практик театра. Но запечатлеть то, что говорил нам Немирович-Данченко во время репетиций,— а я много работал вместе с ним,— мне хочется.
Существует мнение о резких разногласиях между руководителями Художественного театра. Нет, между ними не было вражды — они находились в состояния творческого спора. И к одной цели шли разными путями. Это был плодотворный союз двух противоположностей.
9 августа 1938 года, когда к Ново-Девичьему кладбищу приближался скорбный кортеж с гробом К. С. Станиславского, я увидел издалека, у печальных ворот, одинокую фигуру его соратника, приехавшего сюда раньше всех, может быть для того, чтобы встретить своего друга в последний раз.
Поднявшись на трибуну у могилы, Владимир Иванович произнес речь над гробом единомышленника и друга. В этой речи мне слышались шекспировские интонации. Он закончил ее призывом: «Так поклянемся же в верности идеям Станиславского!» И все, собравшиеся у могилы, на едином вздохе ответили:
— Клянемся! — и от этого единодушного возгласа вздрогнули листья вишневого сада у могилы Чехова.
Единые и в противоречиях и контрастах, стояли они за существо искусства театра.
Однажды Владимир Иванович собрал нас, чтобы изложить свои позиции на сегодняшний — я говорю о его времени — день театра. Это было в предвидении «Трех сестер».
Он говорил о сентиментализме, о том, что этот сентиментализм мельчит и разжижает искусство, лишает его величественности. А эпоха требует мужественной простоты. И я видел, как он боролся за эту мужественную простоту. Эта логика и родила «Три сестры». Это был как бы манифест для актеров, участников будущего спектакля.
Я любил наблюдать в Немировиче-Данченко проявление его характера. А характер этот был очень не прост. И не лежал на поверхности.
Первое, что вспоминается,— это его погруженность в свои мысли. Серьезность. А вместе с тем он любил юмор. Он любил жизнь и старался, чтобы во всем его окружала красота. И он умел создавать эту красоту.
Даже когда хоронили его жену, Екатерину Николаевну Корф, он украсил ее в гробу и положил, как королеву, но видеть, как ее опускали, не захотел. Трагически спокойный ходил он по двору крематория…
Мужественность и даже жестокость (особенно в режиссуре) сочетались у него с нежным сердцем. Он заботился о людях без шума, без афиширования, но как-то очень надежно. На него можно было положиться. Страждущего в сердце допускал охотно, и каждый мог найти у него приют.
Когда кто-нибудь из актеров попадал в беду, Владимир Иванович не боялся хлопотать за него — ведь это были актеры его театра, и он был абсолютно уверен в их порядочности. Он лично добивался свидания с влиятельными людьми, и его хлопоты часто увенчивались успехом.