Вин сидел на дырявой бочке и плакал. Он был в порванных штанах, в одном ботинке и обрывках рубашки, сшитой не по размеру. Длинные рукава ее покрылись темной грязью, но он все равно продолжал вытирать нос и глаза ими.
Я хотел пройти мимо, но шел ливень, и плачущий мальчик вызвал у меня жалость. Его мокрые волосы облепили голову, словно щупальца осьминога, а плечи вздрагивали, когда поток с крыши окатывал его.
Я уже был с месяц на улице и знал, где можно переждать дождь так, чтобы не помешать никому из горожан, или бездомных ребят постарше. Туда-то я его и повел.
А спустя всего пару дней я уже не мог себе представить, что жил без него.
Это воспоминание больно коснулось моей груди. Я перевернулся через борт и посмотрел на темную воду внизу.
Корабль качнуло и я начал заваливаться. Я не сопротивлялся и смотрел только на темные волны, бьющие о борт. Они манили, звали меня.
– Ты что это? – Ботис рванул меня назад и развернул лицом к себе. – Голова закружилась?
– Что? А… да. Да, закружилась, – я чуть отстранился от него.
– Подыши воздухом, не смотри вниз. Капитан приказала проводить колдуна со всеми почестями. Кто он вам?
– Друг. Лучший друг… – я отошел от него и поймал одну из веревок брига, чтобы переместится на его палубу. Ботис промолчал.
Мне было легче, когда я ничего не знал о судьбе Винтори. Так я мог представлять его кем угодно. Великим чародеем, гениальным ученым, отцом большого семейства… Все то, чем я не мог стать по определению.
Когда я спустился на палубу «Пленительного», ко мне подбежал парнишка, которого я поручил Уфусу. Он затараторил, глотая половину слов:
– Он… мы, а потом… вжик! Я обернулся, а он! Я никак не мог вас найти. Там! – наконец он указал на то, что я и без него уже увидел. Я отодвинул его в сторону и пошел к носу.
Возле фок-мачты, полуприкрытый разрезанным куском паруса, замызганного чьей-то кровью, лежал белоснежный волк.
Точнее, он был белоснежным до начала битвы. Сейчас же его морда, вся до самых передних лап и холки, была измазана кровью. Лапы тоже по щиколотку были перепачканы, а на боку виднелась широкая рана от удара саблей.
Я почувствовал, как мое сердце, начавшее кровоточить еще там, наверху, разбилось на тысячи осколков, а глаза заволокла пелена. Голова закружилась вновь. Я не мог поверить в то, что вижу. Я не мог потерять сегодня еще одного друга. Не мог!
Часто смаргивая, в попытках убрать подступающие слезы, я упал рядом с сурхаком и коснулся его шкуры в районе живота. Он не подавал признаков жизни, хотя определенно еще дышал.
– Парень, – я сам удивился хрипоте своего голоса. Мальчишка подбежал ко мне.
– Неси воду и бинты, – он побежал исполнять мой приказ, а я еще крикнул ему вдогонку. – И сумку мою тащи!
Волк приоткрыл один глаз. Он тяжело и редко дышал.
– Сейчас, брат. Сейчас. Потерпи.
Я гладил его по морде, несмотря на свалявшуюся в колтуны шерсть. Волк издал звук – нечто среднее между вздохом и всхлипом. Глаз снова закрылся.
Мальчишка обернулся быстро и прибежал вместе с Ботисом и Оленсис.
– Кин, как он? – она взялась промывать шерсть вокруг раны.
– Не знаю. Я… я не знаю, – я вытер глаза рукой.
Втроем мы быстро обработали рану. Оленсис щедро плеснула из флакона обжигающей жидкостью, пока мы со старпомом держали судорожно дергающегося волка.
– Жить будет, ишь извивается, – заключил Ботис и поднялся на ноги. – Я пошел, надо поотрывать, что можно от корабля, да запалить его. Нечего ему тут болтаться.
– Да иди, ты справишься, – капитан осталась со мной.
– Олен, мы можем положить его в твою каюту?
Она гладила волка по морде, успокаивая его и успокаиваясь сама. Ее руки дрожали.
– Ты имеешь ввиду кровать?
– Нет. Я возьму грязное постельное белье и сооружу ему лежанку на полу. Просто не хочу, чтобы он лежал здесь у всех на виду.
– Да, конечно. Мактис, Гарни, Сипил – помогите отнести Уфуса в каюту.
Ребята беспрекословно подошли, побросав какие-то сундуки и бочонки прямо посреди палубы – очевидно, добыча с корабля противника, и подхватили волка на руки. Я, поддерживая голову сурхака, взялся за передние лапы и пошел вперед. Эта процессия своей скорбной молчаливостью напоминала мне похоронную.
Мы шли к уже показавшемуся берегу на полных парусах. Никакой блокады я не заметил, да и Олен, практически не отлучавшаяся от штурвала, ничего такого не сообщала.
На пятые сутки она выгнала меня из каюты на воздух, а сама осталась с сурхаком. Несмотря на то, что я не отходил от него ни на шаг и буквально кормил с ложечки, лучше ему не становилось. Рана упрямо не хотела затягиваться в этой сырости, и он постоянно лежал и вздыхал. Мне было жалко его, но я ничем не мог ему больше помочь.