Он была на грани истерики, головокружение все усиливалось. Кажется, ещё чуть-чуть и у меня потемнело бы в глазах. Нужно было заставить её заплакать. Пока этого не произойдёт, напряжения меньше не станет. Но какими словами?
— Вот так, Андея. Люди разные и ведут себя по-разному. У твоего отца тоже были враги, в каком-то смысле они у всех есть. Но он всё равно любил тебя.
Я готов был сказать много всего. Очень быстро, буквально за пару секунд, чтобы хоть что-то таки добило её самообладание. Но хватило уже этого, я попал. Андея всхлипнула, закрыла лицо руками. Пожалуй, это почти всё. Но что ещё можно сделать? Рощин — человек, который умел успокоить кого угодно. Что он бы сделал на моём месте?
Слегка сомневаясь в правильности своих действий, я приблизился, осторожно её обнял. Кажется, это было верно, Андея не стала отстраняться, прижалась ко мне. Хотя, сейчас ей было всё равно, кого обнимать. Главное, что это кто-то был, главное, чтобы он не был против.
Ещё никогда я не слышал ничего подобного. Её пальцы впивались в мои плечи, всё тело вздрагивало, а всхлипы походили на полные боли стоны. Что может заставить человека испытывать настолько сильные чувства? И как можно их сдерживать? Мне было по-настоящему не по себе. Даже Энди с его расплывчатым взглядом и размышлениями про ненависть не произвёл такого впечатления. Вот как выглядит человек, который потерял что-то невероятно дорогое.
Это продолжалась долго. В какой-то момент она словно начала успокаиваться. После нескольких секунд тишины я услышал её голос:
— Так его больше нет? Правда нет? И никогда не будет?
Потом она снова заплакала. Казалось, что слёзы не кончаться никогда. А ведь до этого она вела себя практически нормально, только слегка закрыто и неуверенно. Так где они прятались всё это время? Я молчал. Я не мог понять её, не знал, каково потерять родного человека. А потому не понимал, что лучше сказать, как её успокоить. Но я чувствовал её боль, и казалось, что здесь ничего не поможет. Нечто такое можно лишь перетерпеть. Другого не дано.
Наконец Андея отстранилась. Её лицо покраснело, она смотрела мне в грудь, избегая зрительного контакта.
— Спасибо, Зар. Так немного легче. Но мне всё равно хочется плакать.
Так она и ушла. Я стоял некоторое время, глядя ей вслед, потом повернулся к окну. За ним не осталось ни единого лучика света.
По законам путешествий к концу пути устали все. Даже Эльтон, который, казалось бы, уже четыре года ходит туда-сюда по этому лесу в поисках ключей. Общее настроение было близко к смирению. Тому смирению, что неотвратимо наступает уже после отчаяния. Лишь я своим напряжённым недоверием ко всему миру вокруг его портил. Не самая удачная эмоция, нужно сказать, но именно так у меня проявлялось плохое настроение. Это была привычка, полученная от жизни в Империи.
Я говорил и с Эльтоном, который в последнее время вёл себя странно и огрызался на всех вокруг, и с Андеей, которая отныне была способная лишь на грусть. Остался лишь Герман — человек, с которым я бы разговаривал в последнюю очередь: типичный сотрудник Атриума. Умел подчиняться, не задав лишних вопросов, не проявлял эмоций и не выражал собственное мнение. По-крайней мере, когда дело хоть как-то касалось работы. К тому же он однажды — опять же по приказу Аттейна — он чуть меня не убил. Потом это забылось, так как личной неприязни ко мне у него не было, однако всё равно говорить с ним не хотелось. Но увы, последняя очередь настала, и в выборе между своими мыслями и Германом я выбирал его.
— Можно вопрос про Аттейна?
— Говорил с Андеей? Всё её слова — правда, скажу сразу.
— Нет, не об этом. Ты ведь знал про всё, что он делал в прошлом, но всё равно ему подчинялся. Почему?
— Потому что те поступки, которые он совершал уже в этом веке для меня сильнее тех, что были в прошлом.
— То есть, ты никак к этому не относишься?
— Убивать людей плохо, ровно как и незаконно ставить над ними эксперименты. Но причину я уже сказал. А ты сам как к этому относишься? Тебя ведь это непосредственно касается.