- Я предан тебе, как никакому другому человеку... Я люблю тебя... я живу только тобой. С того самого дня... когда ты подарил мне жизнь... и чудо твоего бытия...
- Это все чепуха, - возразил Гари громко, - Ты должен сказать, что любишь мое голое тело, мое мужское естество, животный запах в подмышечных впадинах и в промежности... материю... вещество моей души... мою злость... мои приступы ярости... дикие выходки... безумства... мое блядство, как ты это называешь... мое влечение к тому, чтобы где-нибудь, когда-нибудь бросить вызов смерти. Ты ведь тогда не сдох... И я не смог ничего доказать. Но когда-нибудь та ситуация повторится.
Они стояли перед темным фасадом какого-то общественного здания. Гари ждал слов Матье.
- Говори! - сказал требующий; на сей раз тихо, будто давая понять, что и Матье может говорить так же тихо, отчего весомость его слов не уменьшится. Матье почти шептал, когда подчинился требованию.
- Я люблю тебя безгранично - голого, облеченного только кожей... такого, каким ты родился и каким стал. Я люблю твои голые губы, твою слюну, твой пот, твою кровь, твое семя... все, что есть в тебе... и твою красоту... и твои мысли и влечения... какого бы рода они ни были... и к каким бы последствиям ни привели...
У него хлынули из глаз слезы. Он уткнулся головой в плечо Гари.
- Зачем ты мучаешь меня? Все, что я сказал, ты сам знаешь - я мог бы и не говорить...
Настроение Гари, казалось, резко изменилось. Он улыбнулся. Взял новый шелковый платок и отер слезы Матье.
- Хорошо - очень хорошо. Я просто испугался.
- Испугался? Но почему, Гари?
- Я подумал об этом матросе. Что он мог бы тебе встретиться. Или ты ему.
- О каком матросе?
- У него темно-каштановые волосы. Но с красноватым отливом, а не со смоляным. Красноватые... И сбитые в плотную массу, как земля...
- Что за матрос?
- Разве я тебе о нем не рассказывал?
- Нет, Гари. Может, ты и хотел... Я припоминаю, ты обронил недавно: «Я бы тебе рассказал такое...» Но о матросе речи не было. Хотя ты, может быть, в тот момент подумал о нем...
- Его зовут Лейф. Это его настоящее имя. У него черно-коричнево-красноватые волосы. Он всегда радостный, никогда не грустит, в отличие от меня. Он сделан из какого-то особого материала... не как другие. Если ты встретишь его - а это очень вероятно, что вы встретитесь... Так вот, если это случится... Он ведь плавает на том же судне, что и я, так что такая встреча вполне вероятна...
- И что тогда будет, Гари?
- Он мог бы тебе понравиться... Он тебе понравится...
- Гари... Я никогда не бегал за красавчиками...
- Это не тот случай... совсем не тот... Может, он Третий... то есть дьявол... Маленький дьявол, соблазнитель...
- Ты говоришь неразумно, Гари... Потому что готов поверить в то, чего нет: в мою чрезмерную слабость... или в мою способность тебя обмануть...
- Но ведь я и сам встречаюсь с Агнетой,- сказал Гари резко.
- Хочешь все смешать в одну кучу? - возразил Матье, не совладав с собой, потому что не мог угадать намерений Гари.
- Я слыву сильным самцом, - сказал Гари, - хотя господа Йозеф Кан и иже с ним слегка меня перехваливают. Почему же тебе не должно достаться хоть что-то? Ты ведь мне до сих пор всё позволял. Все мягкие дырки в мире... если бы я захотел... за так... Просто: бери! Хотя потом, может быть, постель промочишь слезами...
Матье, не помня себя от боли и смятения, забормотал:
- Ты рассуждаешь почти как отец, мечтающий спарить меня... неважно с кем... с продажным мальчиком или с девкой. Всего две-три минуты назад я повторил свою молитву, не менявшуюся уже много лет: что я люблю тебя... тебя... тебя одного... Не Бога... не природу... не позолоченные брови красивого юноши... не обнаженную промежность или грудь самозабвенно отдающейся девочки, пятнадцатилетней... не колдовские чары чужого взгляда... И вот теперь это: это твое подозрение... или гипотеза. .. или допущение... этот бред...
На Гари слова друга не произвели никакого впечатления. Казалось, он вообще их не слышал.
- Разве ты сам не сказал, что, может, и среди мальчиков по вызову встречаются ангелы? - с жаром продолжил он свою мысль, - А вдруг оно так и есть? И почему такую профессию нужно считать более презренной, чем профессия коммивояжера или мясника? Если бы оно было так? А вдруг этот матрос состоит из вещества наподобие ртути, но которое на ощупь как плоть: мягкое и податливое... Слегка пахнущее металлом, как бронза в плавильной печи или как жидкий свинец, налитый в какую-то емкость... Или как пустой трюм стоящего на якоре судна, трюм, в котором тебя случайно заперли? Чудовищно далекий, то есть безжизненный, запах - но его, кажется, можно ухватить руками... Он совсем близко... Он переведен на язык плоти и дыхания?