- Хочешь возбудить во мне любопытство, Гари?
- Любопытство? Отнюдь. Я хочу тебя предостеречь... Удержать от сближения с ним...
- Но ты рассказываешь какую-то сказку.
- Не сказку. Так с ним и обстоит дело. Правда, так да не так. Он человек. Это можно сказать наверняка. Он плавает на судах. Работает. Он очень трудолюбив. Он получает причитающееся жалованье. Он делит кубрик с одним матросом постарше. С Йенсом. А Йенс - обычная посредственность. Такого без проблем заменят любым другим; он уже плавал на двадцати или тридцати судах. Волосатый, хотя и не сверх меры. И очень глупый. Я имею в виду: он читает иллюстрированные еженедельники и верит всему, что там пишут, и находит государственные законы справедливыми и полезными, а правительства -мудрыми. Ты можешь поставить его где угодно, и он будет стоять там столбом, лишь бы ему за это платили денежки и иногда давали в качестве бонуса бутылку пива. Он не женат и успел побывать в борделях как минимум ста десяти городов. Но Лейф свел-таки его с ума.
- Свел с ума? Почему он его свел с ума? И каким образом?
- Поддавшись минутной прихоти... Или в силу инстинкта игрока... Или потому что так вышло само собой... потому что оказалось так просто. Когда ты сталкиваешься с таким радостным человеком, как Лейф... таким насквозь радостным... и совершенно незлобивым, добродушным... таким поверхностным, но не лишенным упорства... Лейфа ведь не запугаешь. Ему говорят, к примеру, что он должен вести себя иначе, так-то и так-то. Но он не слушается. Он не делает, что ему говорят. Он, может, после такого выговора будет еще чаще помогать другим, вести себя еще более по-товарищески, даже добровольно браться за какие-то опасные поручения; но кардинально изменить его характер нельзя.
- Чем же он вызывает раздражение? - спросил Матье.
- Он не вызывает раздражения. Он просто другой, чем другие. Вероятно, сам он и не догадывается, что физически сложен не хуже, чем Аполлон, или Кастор и Поллукс, или Антиной, или Ганимед (я уж не помню имен всех прочих красавцев, ставших мраморными), или чем самый красивый мальчишка из Сиракуз, любого другого города... Во всяком случае, ведет он себя, будто это совершенно нормально: чтобы на человека глазели так, как глазеют на него. И если погода хоть как-то тому благоприятствует, он бегает по палубе почти голый и работает тоже так - без рубашки и шейного платка. Штаны, разумеется, на нем есть. Но это особенные штаны... Или он как-то по-особенному их носит... как если бы выпуклость спереди была рыболовным крючком. Всем видно утолщение, заросшее кудрявыми волосами... Оно напоминает лежащую на ладони глыбу только что распаханной земли... Оно темное и блестящее, рассыпчатое; рассыпчатое, но четко ограниченное в пространстве. А если смотреть на Лейфа сзади, видно самое начало щелки между его ягодицами. Так он и работает, бегает по палубе, и только обитателям иных миров известно, как он добивается, чтобы штаны с него не сползали. Они не сползают. Но это удивительный фокус. Даже офицеры пялятся с капитанского мостика, когда он делает что-то на корме. А если он драит палубу и окатывает себя водой, то - мокрый - выглядит иначе, чем все другие. Его тело тогда переливается всеми цветами радуги... становится коричнево-радужным, будто в воду подмешали яркие краски.
- Понятно... - сказал Матье изменившимся голосом. -И он, значит, красив...
- Даже не описать, насколько. Это радостная красота, без какой-либо примеси грусти, как я уже говорил. Даже соски у него забавные. Ареолы средних размеров... Красные, само собой, а не коричневые, как у меня; но - темнокрасные: будто поверх темной подмалевки мазнули алой краской; и в этом есть что-то удивительное, так можно сказать. Но удивительнее всего - сами соски, будто наделенные задором или лукавством: они торчат вперед... кажется, вот-вот надломятся... Можно подумать, мать Эйлифа выкормила дюжину детей, прежде чем произвела на свет его самого, - и в память об этом событии подарила ему такое украшение.
- Если ты опишешь мне еще и его лицо, мы с ним точно не разминемся.
Гари не заметил, что в голосе Матье прозвучала насмешка или горечь. Он, правда, сказал в ответ, что лицо у Лейфа чистое, простодушное, радостное, почти без теней; если не считать складочки, которая, поднимаясь от переносицы вертикально вверх, теряется где-то посреди лба. Может, это шрам... Но на сей раз Гари явно ограничился характеристиками самого общего свойства, без ярких метафор и намеков на античные образцы. «Маленькие круглые уши», - добавил еще. Он не старался быть особенно точным. Что могла объяснить Матье следующая, например, фраза: «Уши у него, с учетом пропорций, такие же маленькие, как и пупок»? А из пупка, по словам Гари, тоже выходит складочка - как на лбу, только горизонтальная; потом ее неожиданно прерывает какой-то брюшной мускул.