- Докажи ты мне, что тебе хватит куражу драться на моей стороне, немощный забияка! Ты сейчас бел и уныл, как обосранное воронье гнездо. Блинчик с искромсанной начинкой... А еще пузыришься, выплескиваясь через край, корчишь из себя кружку пива...
- Доказать - доказать - доказать... Почему бы и нет. Вон там колода с воткнутым в нее топором. А вот моя правая рука. Отруби ее. И возьми себе, сохрани - бросишь мне под ноги, если когда-нибудь я тебя предам, если поступлю иначе, чем подобает другу.
Лицо Гари разгладилось, опять стало ясным, и холодным, и красивым.
- Без правой руки ты не обойдешься. Никакое это не доказательство. Это безумство.
- Тогда возьми левую!
- Это тоже не доказательство. А всего лишь перестановка: вместо правого - левое.
- Возьми только пальцы!
- Глупости, это почти то же самое.
- Тогда один большой палец!
- Большой палец важен. Я его в залог не возьму. - Гари покачал головой, словно не понимая, что происходит.
- Мизинец!
- Нет, - сказал он.
Я уперся - настаивал, чтобы он отрубил мне мизинец.
Он опять покачал головой.
- Пораскинь мозгами, это все же твой палец, - сказал он, - Я пока буду зашивать тебе куртку. Как закончу, мы вернемся к твоему предложению.
Он шил теперь медленнее, чем мог бы.
- Еще не передумал? - спросил через некоторое время, увидев, что я, полуголый, дрожу от холода и, значит, лишать меня моей, более теплой куртки больше нельзя.
Я молчал. Я думал, теперь он наконец понял, что от своих слов я не откажусь... что я готов внести задаток за свою верность. Он заговорил снова:
- Я уличный пес, а вовсе не порядочный человек, и я приму предложенный тобою залог, не побоюсь взмахнуть топором. Мы с тобой не пара, тут ничего не попишешь. А чувствовать ко мне благодарность за то, что помог, не надо. Между нами такое ни к чему. Для меня то была минутная причуда, не больше: захотелось вдруг поколотить тех, других. Я бы, может, испытал не меньшее удовольствие, искромсай они тебя на куски.
- Тогда вспори мне опять живот, если тебя такое порадует... Искромсай меня, добей! Или... прими в залог палец!
Он, без единого слова, поднялся, протиснулся мимо моих колен. Принес со двора топор и колоду, велел мне придвинуться ближе. Взял мою левую руку, отделил мизинец, положил его на колоду. Подождал две-три минуты: не передумаю ли. Ждал он спокойно, смотрел на меня холодно, вглядывался в мое лицо. Еще раз отвернулся, нашел шпагат, снова вытащил из брюк свою рубашку, оторвал от нее полосу, положил шпагат и полоску ткани на стол. Потом внезапно схватил топор и ударил. Ударил уверенно.
Но только был очень бледен. Палец упал на пол. Гари быстро за ним нагнулся, подобрал, сунул в карман брюк. Затем наложил на культю веревочную петлю, затянул, слизнул кровь, обмотал рану обрывком ткани.
- Матиас, - сказал, - если я засолю твой палец, он не сгниет. Я всегда буду носить его при себе. Теперь... после такого... других доказательств не надо. А раньше... от- 197 куда мне было знать. Теперь у меня твой палец; зато у тебя есть я... Не сомневайся, я целиком твой. Теперь мы начнем выплачивать эти чудовищные долги.
Я не мог говорить. Я плакал.
- Счастье трудная штука. Теперь я, по крайней мере, скажу, что ты мне нравишься. А прочие чепуховые разговоры... о том, что нам еще предстоит друг к другу притереться... с ними можно и подождать. Надеюсь, твой отец не вышвырнет меня за дверь сразу, как только увидит; это было бы плохим началом.
Я все не переставал плакать. Гари снял с моих плеч свою куртку, помог влезть в мою.
- Тиге вот придется несладко. Он уже не будет гнездиться в моих карманах, - Гари достал откуда-то пару кусков хлеба, разломил их и сунул в ящик, крысе.
- Крыса живет два года, для человека слишком маленький срок. Собака - та может протянуть лет десять. Тоже мало. А мы с тобой... если повезет... будем жить одинаково долго. Так, Матиас... или Матье... а теперь стисни зубы... и поднимайся. Для нас все только начинается. Обхвати меня за шею... будем выбираться отсюда. Тебе нужно домой... в постель. Твои домашние вызовут врача. Тиге! Останешься в ящике! Назад! Ты должен оставаться дома.
Гари придерживал меня за бедра, я висел у него на шее. Он толкнул калитку в заборе. За ней были пустырь, улица, место недавней расправы.
- Не реви! Мы уже снаружи. До трамвайных рельс я уж как-нибудь тебя дотащу. Не брошу. У меня ведь никого, кроме тебя, нет - слышишь, парень... Матиас. Мой отец... он... Его я вижу во сне. Не вздумай только... Не вздумай, как он, стать сном. Даже думать не смей! Оставайся чем-то таким, за что я могу ухватиться... Не становись персонажем сна, которого можно оскорбить, о котором можно говорить гадости, который где-то существует, но лишь как прах, и на него срут все кому не лень. Надеюсь, повязка выдержит. Это ведь не пустяк - такая дыра в брюхе.