- Я такого в газетах не читала. И потом, людей по фамилии Ларсон полным-полно.
- Откуда же вы знаете, что под машину попала именно фру Ларсон, мать Гари?
- В этом есть своя логика.
- Откуда... От кого вы узнали, вот о чем я спросил.
- У каждого свои источники информации и личные связи.
- Но ведь вы, позволю себе предположить, не поддерживаете личные связи с дамами, работающими на панели.
Тот дом... Та часть города вряд ли вам известна. Значит, вы лжете... так или иначе.
- Нагрубив мне, вы не поднимете покойницу из могилы.
- Гари... господин Ларсон... еще вчера вечером ничего об этом не знал... совсем ничего. Иначе он рассказал бы мне.
- Он скоро узнает.
- А мой отец слышал об этом несчастье?
- Ему о нем сообщили.
- Ах ну да, я слишком наивен! Доверчив, словно щенок, которого еще не пнули сапогом в брюхо. Как мог я забыть о детективном бюро, агентстве господина Йозефа Кана, чьи письма приходят в дом постоянно?! Господин генеральный директор установил слежку за каждым из своих знакомых, чтобы знать о них... знать всё. Знать, что кого-то переехала машина, а кто-то другой в это время посещает публичный бассейн, обнимает девушку или завтракает. И вы, фру Линде, тоже тайком читаете эти письма. Либо отец забывает запирать ящик, где они хранятся, либо вы раздобыли второй ключ... которым пользуетесь вот уже двадцать лет. Тут впору прийти в отчаянье! Но ведь я блудный сын. Когда я реву, как бык, вы, фру Линде, в душе смеетесь. Вы понимаете, что я для вас не опасен. Отец знал: умерла мать моего друга. Но за всю ночь, пока мы с ним разговаривали, он ни слова об этом не проронил. Сын погибшей и его друг - единственные, кому придется узнать о случившемся позже, обходными путями, кому эту новость преподнесут как блюдо, приправленное злорадством.
- Ваши подозрения не задевают меня, они бьют мимо цели, - высокомерно сказала экономка.
- Вас ничто не заденет, ничто не попадет в цель. Потому что вы окопались за стеной лжи. Вы лгали испокон веков... и вплоть до сегодняшнего утра. Напрасно я протестую. Все объединились против меня; каждый действует сам по себе, со своим особым намерением... но эти усилия слились в одно общее дело.
- Я лишь хотела обратить вас к добру.
- Скажите, по крайней мере, главное: где похоронили фру Ларсон?
- Таких персон, как она, не хоронят. Их тела передают студентам-медикам, в качестве учебного материала.
Матье Бренде открыл было рот, но не нашел подходящих слов. У него вырвался только хрип. Он пытался сосредоточиться. Спорить не имело смысла. Наконец он сказал, устало:
- Заберите, пожалуйста, бутерброды. Они для меня несъедобны.
- Почему они для вас несъедобны, господин Бренде?
- Потому что их приготовили вы, фру Линде. Как представлю... Нет-нет, нельзя быть таким впечатлительным. Идите - и унесите всё - кофе тоже.
- Бутерброды готовила Мамзель.
- Унесите всё!
- Вы, наверное, не в себе!
- Вы, фру Линде, просили Бога, чтобы Он убил моего друга Гари! Вы молились, чтобы произошло убийство. Вы бы и гангстера наняли, чтобы зарезать Гари, если бы это не стоило денег и ничем бы вам не грозило. Вы только что обращались к Верховному Гангстеру... заказывали повторное преступление...
- Вашему отцу следовало бы не выгонять вас из дома, а поместить в закрытое лечебное заведение.
Фру Линде вышла из комнаты.
Матье Бренде остался один, в тишине и холоде. Тишина была вокруг; холод - в нем. «Я начинаю не доверять самому себе, потому что не чувствую... не чувствую того, что, по мнению других, должен чувствовать. Меня считают чудовищем... форменным чудовищем. Думают, я распущен, предрасположен ко всяческим порокам. Я же полагаю, что мои сексуальные фантазии, мои душевные устремления беднее, чем у большинства людей. Меня упрекают в том, что мне, разве что, еще только предстоит - в будущем. Но я должен научиться давать отпор. <... > Господин генеральный директор не потерпел бы такую наглость со стороны экономки. А для меня это стало первым поражением, моим первым - полнейшим - поражением. Я не дал фру Линде пощечину. Я не сохранил лицо: я смирился с тем, что мне плюнули под ноги. Не попытавшись дать отпор - побить ее, например... или расколошматить об ее голову кофейный сервиз... или воспользоваться ногами, как Гари, когда он расправлялся с мальчишками. Это позорит меня. А главное, лишает мужества. Фру Линде знает, что я покину дом еще до полудня и что с отцом не увижусь. Это придает ей силу... скотскую силу, позволяющую не принимать меня более во внимание.
Он сел, вскрыл письмо. Из конверта выпали две стокроновые бумажки, чек на 150 крон и поспешно нацарапанная записка. Он прочитал: «Матье, я тебя не дождался. Чек - на этот месяц. К 1 декабря ты получишь такую же сумму. Прилагаю еще 200 крон, потому что начало самостоятельной жизни будет для тебя трудным. Вряд ли ты умеешь налаживать быт. Но не забывай: моя любовь к тебе терпелива и, что бы ни случилось, ничего не боится».