- Значит, господин генеральный директор пожелал со мной рассчитаться... наградить меня... выразить мне свою признательность. Он хотел бы, чтобы я посещал мореходку, то есть какое-то время жил на суше. Предложение совсем не плохое. Без такой помощи мне еще долгие годы придется мотаться по морям. Сбережения у меня пока очень маленькие. Теперь я припоминаю: несколько месяцев назад твой отец однажды заговорил со мной и как бы в шутку сказал, что ежели я когда-нибудь получу капитантский патент, то и корабль для меня наверняка сыщется. В конце концов, втайне я всегда надеялся, что, если дело дойдет до штурманского экзамена, ты мне поможешь: дашь в долг приличную сумму - пару тысяч крон. Наверное, я попросил бы тебя об этом.
Матье молчал. Услышанное не уплотнилось для него в компактное впечатление, которое может на что-то повлиять. Его разум отказывался воспринимать речь Гари как что-то существенное, продуманное, логично сформулированное. Он был подобен бокалу, наполненному до краев: добавь туда еще жидкости, и она просто прольется.
Тяжело ворочая языком, он сказал:
- Но, Гари... Отец тогда дал твоей матери четыре тысячи крон. Он торговался с самим собой: насколько дорога ему моя жизнь. Сперва он оценил ее в три тысячи крон. Потом добавил еще тысячу.
- Ты рассуждаешь как дурак, Матье. Ты не умеешь считать. Итак, сперва эти четыре тысячи. Потом - гонорары врачам и медсестрам. В Бенгстборге я тоже жил на правах гостя, за его счет. И теперь он предлагает еще пятнадцать или двадцать тысяч, сверх того. - Гари произнес это укоризненным тоном.
- Он должен был оказать более ощутимую помощь твоей матери, - сказал, как бы жалуясь, Матье.
- Ах, брось... Она ведь обрадовалась... Очень обрадовалась; она на такое и не надеялась. Что же, по-твоему, он должен был купить ей булочную? Или кондитерский киоск? Ее бы уже ничто не спасло. И твой отец это знал. У меня в штанах к тому времени всё исправно работало. Мое формирование завершилось. Улучшить или изменить что-то во мне она уже не могла. Она жила привычной для нее жизнью. Она лишь повторяла, что запорет меня до смерти, если я допущу, чтобы молодой подмастерье каменщика вставил мне кое-что сзади. Она была порядочной - на свой лад. Она не подозревала, что такого рода порядочность отталкивает меня куда больше, чем порок, пугавший ее.
- Я тебя не понимаю... Не понимаю, что ты хочешь сказать, Гари. - Матье совсем пал духом.
- Я, Матье, говорю простые, очень простые вещи. Мать не была распутной. То, что она делала, было для нее заработком. А четыре тысячи крон... Чтобы накопить их самой, ей бы пришлось обслужить несколько сотен мужчин. Нужно все себе представлять очень точно, чтобы не напридумывать ерунды. Тысячи раз я сидел взаперти на кухне, пока мать занималась этим своим делом. Я верю в экзистенцию плоти, Матье... И верю в тех существ, обретающихся рядом с нами, которые однажды, когда мы станем тонкими, как папиросная бумага, свернут нас в трубочку и уберут в ящик, где хранятся их золотые браслеты.
Матье смотрел на друга с изумлением. Он втайне подозревал, что тот говорит такие вещи под влиянием алкоголя, воздействие коего на Гари еще не было случая проверить.
- Генеральный директор хотел рассчитаться с тобой, заплатив десять, или пятнадцать, или двадцать тысяч крон. В результате наша дружба была бы разорвана, уничтожена.
- Деньги это деньги, при чем тут наша дружба? - грубо спросил Гари.
- Он воображает, будто я задолжал тебе благодарность, которую можно перевести в наличные.
- Что он там воображает - его дело, нас это не касается.
- По его мнению, единственная причина твоей ко мне привязанности - надежда или даже уверенность в том, что когда-нибудь я помогу тебе деньгами. Дескать, стоит только рассчитаться с тобой, реализовать этот долг благодарности в звонкой монете... и дальше ты пойдешь по жизни своим путем... Или, во всяком случае, сбежишь от меня, более или менее далеко.
- Его мнение это не мое мнение. Но я все-таки не понимаю, почему ты отказался от предложенной им суммы.
- Как же ты можешь не понимать? - выдавил из себя Матье.
- Ты и понятия не имеешь о деньгах, - ответил Гари.-Я боюсь расхождения между нами только в этом пункте. Причем боюсь с давних пор. Ты никогда не вел себя правильно, когда речь заходила о деньгах. Ты мне напоминаешь гермафродита или бастарда: помесь принца и предназначенного к убою животного. Возвышенное и благородное существо, которое можно выпотрошить живьем, не встретив с его стороны никакого сопротивления. У тебя нет человеческого разума, нет и практической хватки, какой обладает любой рассудительный мужчина. Ты, ничтоже сумняшеся, готов позволить, чтобы тебе отрубили палец или руку, вспороли живот, - хотя состоишь из здоровой плоти, которая нуждается и в конечностях, и во внутренностях. Другой не проделывает с тобой такое лишь потому, что не может тебя не любить. Или, наоборот, он это делает - тоже потому, что не может тебя не любить. Я ведь отрубил тебе палец не из-за того, что был твоим врагом, а потому, что, по своей убогости, не мог от тебя уклониться. Мне бы следовало тебя убить - с еще большей яростью, чем убивали тебя те мерзавцы, - если бы я хотел остаться прежним Гари, сыном шлюхи, выброшенным в пустоту повседневной жизни. Но я не посмел. Не посмел. Кто-то встал между нами. Я оборонялся. Еще в ту первую ночь, когда ты лежал в постели и уже почти превратился в дерьмо... вонючее дерьмо... я подошел к зеркалу, большому зеркалу в твоей комнате, крепко зажмурился и пробормотал: «Если ты сейчас увидишь себя в этом зеркале... с закрытыми глазами увидишь...» Я, правда, не знал, что тогда будет; я не умел продумать эту мысль настолько, чтобы ее можно было облечь в слова. Но я понимал: в этом случае что-то непременно изменится; возникнет что-то такое, чего прежде не существовало: новое измерение (называй его как хочешь)... Или новый сок в наших кровеносных сосудах. .. Или сон, который не может померкнуть, который никогда не кончается; или - вообще другое бытие, взамен прежнего. Корректирующее известные нам законы и обычаи. И я - с закрытыми глазами - увидел-таки себя в зеркале. Вернее, я увидел другого: того, кого и тебе доводилось видеть - прообраз Гари. Я распахнул глаза. В рамке зеркала снова стоял я сам. И тогда я крикнул: «Вон! Убирайся!» Но я не знал, кого имею в виду, кого хочу прогнать: этого ли ангела, или тринадцатилетнего Гари, или страшного Косаря, или человеческую жизнь, сгорающую в лихорадке. Убрался - Косарь. Я слышал, как скрипнула дверь. Другие остались в комнате больного.