Матье ухватился за какие-то слова Гари. Не заметив, что глаза его друга наполнились слезами, что Гари нуждается в утешении - в том утешении, которое могут дать объятия, руки, губы.
- Страх из-за меня? Ты боишься, что моя преданность тебе развеется? Ты разве не понимаешь, что для меня самого это стало бы концом, тотальной гибелью? Невообразимым нисхождением в ад? Разве не обстоят дела скорее противоположным образом? Разве не приходится мне пребывать в неопределенности, из-за тебя? Я едва осмеливаюсь отдавать себе отчет в том, что ты говоришь. Ты гонишь меня, и я не понимаю куда. Ты снова и снова говоришь о каких-то «дырках»: податливых, скользких, приятных, неизбежных... У тебя есть невеста. Все это вполне может существовать в мире, доступном для всех и каждого. Может вместиться в краткий промежуток между двумя плаваньями, в пару дней, проведенных на берегу. Слова такому не воспрепятствуют, такого не разрушат...
- «Дырки», и «прорехи», и «щели» - я назову тебе еще с дюжину подобных скабрезных слов. Я ведь, употребляя их, не о любви говорю. Или ты так невнимателен? Все это не имеет ничего общего с пороком, с безумием, с мерзостью, с преступлением, с последними вещами. За это я не стал бы проливать свою кровь. Это, в любом случае, всего лишь дурная привычка - а не что-то такое, что может быть дополнено мною.
Матье ничего не возразил. Не знал, зачем ему эти признания. Он ощущал только боль... И что-то вроде безграничной усталости. К собственному изумлению он наконец сказал:
- Я знаю тебя лишь поверхностно, Гари.
Тот засмеялся; не с какой-то задней мыслью, а скорее по-детски.
- Пойми, что моя пресловутая распущенность заходит не так уж далеко. Я тебя пока не обманываю, ни о чем перед тобой не умалчиваю. А в результате всякие мелочи представляются тебе бог знает чем. Да и в отчетах господина Йозефа Кана эти мелочи раздуваются. Он ведь не может залезть мне в душу и точно узнать, что я чувствую. Не знает он и того, как сильно я мучаюсь с добрым фунтом плоти, болтающимся у меня между ногами. Не могу же я отсечь себя от этого довеска. Однако зачем бы я стал тебе лгать? Я не считаю тебя дураком или лицемером. Тебе ведь тоже доставляют удовольствие купание и плаванье, например. Все это, Матье, маленькие радости, маленькие акты спасения. Ты всегда понимал, что я обладаю некоторыми познаниями и свойствами, которых у большинства людей нет; я не хотел бы лишиться этих особенностей, хотя они и доставляют мне неудобства. Ничего хорошего не вышло бы, стань я таким же не-легкомысленным, как ты; я бы тогда для тебя мало что значил. Существуют ведь и темные ангелы...
- Давай не будем об этом - лучше не будем!
- Тише: кельнер подумает, что мы с тобой поругались.
Гари вытащил из кармана стокроновую бумажку и протянул ее Матье. Тот с недоумением взглянул на руку и на купюру, потом - в лицо Гари.
- Возьми!
- Что это значит?
- Тебе сейчас нужны деньги. Больше, к сожалению, у меня с собой нет. Вчера я дал деньги Агнете. Да и сегодня утром пришлось кое за что заплатить...
- Я не возьму этих денег.
- Хочешь разыгрывать сумасшедшего, Матье? Так я тебе не позволю. Хоть ты и пустил на ветер двадцать тысяч крон, я на тебя зла не держу. И скупердяем это меня тоже не сделало. Ты теперь беднее, чем я. Ты взял на себя расходы на поминальную трапезу. Так что бери!
Матье все еще колебался.
- Неужели мои деньги настолько плохи, а наша с тобой дружба такая неравная, что ты не воспринимаешь мой жест как нечто естественное? Мне остается считать тебя дураком, или моим недоброжелателем... Или слабоумным, больным человеком...
- Гари... Я хотел резко ограничить свои потребности... жить как подобает бедняку... отказаться от неоправданных притязаний, которые, пусть и неосознанно, предъявлял жизни еще вчера.
- Бери же! Ты и понятия не имеешь о деньгах. Это для меня все очевиднее.
Матье позволил, чтобы Гари сунул купюру в карман его пиджака.
- Мы еще выманим у генерального директора эти двадцать тысяч.
- Гари, я уже понял, что сделал что-то неправильно; но все равно не знаю, как должен был поступить. У меня совсем нет практической сметки - хотя все живое, что вынуждено как-то кормиться, вроде должно ее иметь. Я всегда полагал, что любовь родственна голоду, а нелюбовь - сытости.
- Дурацкая философия, хромающая на все четыре ноги!