– Как твое здоровье, отец?
Здоровье! Оннода-бабу уже и позабыл, когда говорили о его здоровье.
– Мое здоровье? – ответил он. – Я-то себя прекрасно чувствую, дорогая, но твой вид заставляет меня беспокоиться. Кто дожил до моих лет, с тем ничего не случится. Но в твои годы здоровье может пошатнуться от таких ударов судьбы. – И он нежно погладил дочь по спине.
– Скажи, отец, а сколько мне было лет, когда умерла мама? – спросила Хемнолини.
– Тебе было всего три года, и ты только начала болтать. Я хорошо помню, как ты спросила меня: «Где ма?» Ты не знала своего деда, так как он умер еще до твоего рождения, поэтому ничего не поняла, когда я сказал, что мама ушла к своему отцу, и только грустно смотрела на меня. Затем, схватив за руку, потянула в пустую спальню матери. Ты была уверена, что там, в пустоте, я отыщу ее для тебя. Ты знала, что твой отец очень сильный, и даже представить себе не могла, что этот сильный человек неопытен и беспомощен, как ребенок. Теперь, вспоминая об этом, я думаю о том, как все мы бессильны! Всевышний вложил в отцовское сердце любовь, но дал ему очень мало власти. – И Оннода-бабу положил руку на голову дочери.
Хемнолини взяла эту добрую дрожащую руку и стала ласково гладить ее.
– Я очень плохо помню мать, – заговорила она. – Помню только, что в полдень она обычно, лежа на постели, читала, а мне это очень не нравилось, и я старалась отнять у нее книгу.
Отец и дочь снова углубились в воспоминания. Они говорили о матери, о том, какая она была, чем любила заниматься, как жили они тогда, и так увлеклись, что даже не заметили, как село солнце и небо приобрело медно-красный оттенок. Так, в центре шумной Калькутты, на крыше одного из домов, сидели в уголке двое, старик и юная девушка. При меркнувшем свете дня их глубокая, орошенная слезами любовь друг к другу стала еще крепче.
В это время на лестнице послышались шаги Джогендро. Задушевная беседа тотчас оборвалась, и оба испуганно вскочили.
– Что это, Хем сегодня устраивает приемы здесь, на крыше? – воскликнул Джогендро, окидывая их пристальным взглядом.
Джогендро был возмущен. Скорбь, которая теперь не покидала их дом ни днем ни ночью, делала пребывание в нем невыносимым для юноши. В кругу друзей он часто попадал в затруднительное положение, когда приходилось объяснять, почему не состоялась свадьба сестры, поэтому ему нигде не хотелось показываться.
– Поведение Хемнолини начинает переходить всякие границы, – заметил он. – Это всегда случается с девицами, которые зачитываются английскими романами.
«Ромеш меня покинул, – думает Хем, – значит, нужно, чтобы сердце мое было разбито!» И вот теперь она задалась целью добиться этого. Ведь немногим из тех, кто читает романы, представляется такой исключительно удобный случай – самой испытать разочарование в любви!
Стремясь защитить дочь от злых насмешек Джогендро, Оннода-бабу торопливо заметил:
– Я тут рассказывал Хем одну историю, – как будто он сам привел Хем на крышу, чтобы завести с ней этот разговор.
– Так разве нельзя поговорить за столом? Ты во всем поощряешь ее, отец. Если так будет продолжаться, мне придется уйти из дому, – заявил Джогендро.
Тут Хемнолини вдруг спохватилась:
– Отец, ты еще до сих пор не пил чаю?
– Чай ведь не поэтическое вдохновение, что само изливается с вечернего неба в час заката. И незачем еще раз напоминать, что чашки сами не наполнятся, если ты будешь сидеть на крыше, – последовало язвительное замечание брата.
Оннода-бабу, не желая, чтобы Хемнолини чувствовала себя виноватой, поспешно сказал: – Я решил не пить сегодня чаю.
– Вы что же, оба аскетами стали? – спросил Джогендро. – Но что тогда мне остается делать? Я ведь не могу питаться воздухом!
– Нет, аскетизм тут ни при чем. Сегодня я плохо спал и поэтому решил воздержаться от чая.
В действительности же во время беседы с Хемнолини Онноду-бабу не раз соблазняла наполненная до краев чашка чаю, но теперь он не мог встать и уйти. После стольких дней Хемнолини наконец откровенна с ним; он не помнил, чтобы когда-нибудь раньше они беседовали так задушевно и серьезно, как сегодня здесь, на тихой крыше дома. Если прервать сейчас этот разговор, потом его не продолжишь, он умчится, как вспугнутая лань. Поэтому Оннода-бабу решил пренебречь чаем.