– Как мило с вашей стороны! Приятно, когда тебя балуют… и понимают.
Моя улыбка была такой же фальшивой, как у нее, и мне показалось, что Илэна чуть кивнула… в знак того, что прекрасно поняла.
Я откинулась на подушку и закрыла глаза. Боль чуть унялась, и захотелось спать, но одна мысль неотвязно билась в мозгу.
Почему я так настаивала на встрече с Люкасом? Пока не увидела Илэны и этой лисьей улыбочки, совсем не думала ни о чем подобном. Но теперь между нами завязалось нечто вроде поединка. Я не сомневалась, она пришлет Люкаса, а потом он уйдет, еще больше ненавидя меня. Или все будет по-другому? И, как часто делала раньше, я вновь вспомнила шахматы. Черная королева и белая. А кто пешки? Или короли? Шахматы – игра сильных женщин, и тут мы с Илэной были равны, но, если понадобится, я должна взять верх.
Должно быть, я задремала и, проснувшись от сильного стука распахнувшейся двери, невольно поморщилась.
– Почему ты всегда так шумишь?
– Что ты еще не успела высказать? Быстрее, у меня нет времени!
– Твое чувство… долга не перестает меня поражать, – пробормотала я преувеличенно болезненным голосом и поймала злобный блеск зеленоватых глаз. Он едва сдерживался, и это почему-то доставляло мне удовольствие.
– Илэна сказала, ты хочешь поговорить. При чем тут я?
– Она пообещала прислать тебя. Почему? Потому что я чувствую, что должна поблагодарить тебя за хладнокровие и присутствие духа. Именно так и сказала Илэне, думаю, она поверила. Я хочу извиниться за то, что была груба.
– Ты могла бы, пожалуй, меня одурачить, если бы глаза твои говорили то же, что и губы.
– Не знала, что глаза меня так выдают!
Люкас рассерженно метнулся к окну и встал спиной ко мне.
– Хочешь играть в игры, выбери для этого Рамона… или даже Хулио. Именно так ты обвела вокруг пальца старого дурака Шеннона!
Он резко обернулся, окинул меня презрительным взглядом, но я и глазом не моргнула.
– Почему тебе не нравятся во мне черты, которые так восхищают в твоей… Илэне?
Он наверняка заметил намеренную паузу, как я, впрочем, и хотела, но глаза угрожающе сузились.
– Отчего бы тебе прямо не сказать то, зачем звала, или покончить с этим?
Голос был очень сдержанным, но хрипловатые нотки показывали, что Люкас на пределе и, конечно, хочет скорее уйти. Я, естественно, стремилась его задержать как можно дольше… чтобы Илэна встревожилась.
– Но все уже сказано, – невинно объявила я. – Просто хотела поблагодарить. Я вела себя ужасно, хотя знала: ты сделал все, чтобы спасти меня. Я не всегда так неуклюжа, а ты почему-то обладаешь способностью всегда выводить меня из себя.
– Я бы мог сказать то же самое о тебе, – мрачно сказал Люкас, подозрительно-недоуменно уставившись на меня, словно задаваясь вопросом, что у меня на уме на этот раз.
Я нежно улыбнулась:
– Не стоит сердиться на Луз. Пожалуйста! Она не виновата. Я настояла, чтобы они с Рамоном отвезли обед… Луз молода и такая хорошенькая! Несправедливо, что ей приходится целые дни проводить на кухне.
Мне показалось, что Люкас покраснел от гнева.
– Луз здесь не рабыня! Никто ее не обижает!
– Но подумай, каково ее положение здесь! Мое – вполне понятное, конечно, но Луз?! Сначала я думала, она… как это по-испански… твоя нареченная. И влюблена в тебя, бедное дитя, даже не может этого скрыть! Собираешься жениться на ней, Люкас? Или будешь тянуть до бесконечности, разрываться между желанием заполучить Илэну и собственной виной, потому что она – вдова твоего отца?
Он дернулся, будто получил пощечину. Лицо побелело, в глазах стояло ошеломленное выражение, словно Люкас не верил: неужели я осмелилась произнести вслух такое?!
– Господи, – пробормотал он наконец дрожащим от едва сдерживаемого гнева голосом, – на этот раз ты и вправду зашла слишком далеко.
– Далеко, говоришь? Потому что достаточно честна и говорю правду?! Но видишь ли, это нужно было сказать, это такое же сильное средство, как то, что ты применил утром и спас меня! Или ты такой трус, что боишься признаться даже себе?!
– Ты уймешься? – угрожающе шагнул он к постели, но я выпрямилась и смело взглянула ему в глаза:
– Не уймусь! Зачем? Ты ведь слишком часто говорил все, что думаешь обо мне! И еще есть Луз, к которой я хорошо отношусь! Ты же посчитал нужным вмешаться в мою жизнь. Люк Корд, почему я не имею права вмешиваться в твою?! Конечно, на правах обеспокоенной сестры!
Он стоял как вкопанный, не сводя с меня глаз, словно боясь, что, если заговорит, потеряет контроль… и было что-то в его лице – смесь боли, ярости, раздражения… И неожиданно мне стало стыдно от той игры, которую вела. В моих руках было оружие против Люка, я знала его уязвимые места, хотя, как ни странно, потеряла желание причинять боль этому человеку. Но вынудила себя продолжать, не отводя глаз:
– Почему, Люкас? Если любишь Илэну, почему ничего не предпримешь?
– Сделать что-нибудь, говоришь? Что сделать?.. – вырвалось у Люкаса, словно против воли. – Думаешь, мы смогли бы когда-нибудь пожениться? Кто-то нам позволил бы? Господи, разве ты можешь понять, каково это… ждать, мечтать, хотеть того, чего никогда не сможешь получить, и знать об этом?! – Он отвернулся, словно слепой, невидяще уставился в окно, вцепившись в подоконник. – Илэна… наверное, я влюбился в нее с того момента, как увидел. Она стала лихорадкой, болезнью в крови, от которой нельзя вылечиться. Можешь ты это понять? Можешь понять, как все случилось?!
Сначала я думал, она моя настоящая мать, и не боялся этой любви, ведь это так естественно. И потом, однажды, она все открыла. Мол, я достаточно взрослый, чтобы узнать правду. Сказала, что не делает никакой разницы между мной и ее собственными детьми и любит даже больше, чем их, и…
Боже, помоги мне, я думал только о том, что она мне не мать, а женщина, и хотел ее! Ничего больше не имело значения, слышишь? Только она, держать ее в объятиях, целовать губы и… ведь она сама сказала, что любит… больше, больше своих детей, и я поверил, придал ее словам то значение, которое хотел видеть. Я… а, черт!
Он повернулся так резко, что я испуганно охнула.
– Почему я говорю тебе все это? Почему тебе? Я всегда считал, ты меня осуждаешь… ненавидишь и не нравишься мне… чем-то напоминаешь ее… прямые тяжелые волосы, выражение глаз, когда злишься или упрямишься. Но ты так холодна… словно лед, только если рассердишься, становишься другой.
– Именно поэтому ты так часто пытаешься разозлить меня? – еле слышно прошептала я, чувствуя себя странно приподнято, будто стою на пороге некоего пугающего открытия, которое должно было навсегда изменить мою жизнь. Именно этого я не хотела: не хотела чувствовать себя беспомощной, покорной, слабой. Но не смогла ни пошевелиться, ни запротестовать, когда Люкас широкими шагами пересек комнату и оказался рядом. Он стоял, озадаченно глядя на меня сверху вниз, словно увидел впервые в жизни, и что-то в его глазах заставило меня затаить дыхание.
– Зачем ты вынудила меня сказать это вслух?! Какое тебе дело до наших жизней и секретов? Ведешь свою игру, словно шахматную партию! Если я и люблю Илэну, что тебе до этого?! Выходи за моего брата и уезжай! Забудь о нас! Не думаю, что ты любишь кого-то, кроме себя, Ровена Дэнджерфилд!
Он говорил по-испански, хрипло, резко, и я отвечала на том же языке.
– Ты убил своего отца? – не выдержала я, сама не понимая, почему спросила об этом.
Он сморщился, но, к моему удивлению, ответил.
– Значит, и ты так думаешь? Да, я могу признаться, если виноват. Наверное, убил, хотя не так, как думаешь. Не я нажал курок винтовки, но стал причиной того, что он появился в этот день на ранчо. Хочешь знать, как это случилось? Не догадалась? – Люкас коротко засмеялся… Это был даже не смешок, а возглас отвращения к самому себе. – Какой невинный взгляд! Могу поклясться, твои губы дрожат! Хочешь слышать правду или судить, не зная? – Гибким, грациозным движением он бросился на постель, прижав меня к подушке, глядя в глаза суженными зрачками. – Слушай же, и если хоть еще раз заговоришь об этом или будешь приставать с вопросами, клянусь, убью на месте.