– А, вы тоже это заметили? Илэна – словно далекая звезда, богиня, о которой мечтает каждый мужчина. Я всегда хотел ее. Даже когда она была женой моего лучшего друга, даже позже, когда знал, что убило его. А теперь… не знаю. Может, это привычка или мы наконец стали друзьями после стольких лет и начали друг друга понимать. Я невероятно восхищаюсь Илэной, уважаю ее, как ни одну женщину. Больше вы ничего не узнаете, я и так сказал слишком много, сам не пойму отчего.
Он задумчиво взглянул на меня, но в этот момент музыка смолкла, Чато поднес ко рту бутылку текилы и стал жадно пить. Когда он вновь взял гитару, я оказалась в объятиях Люкаса, а смеющаяся Илэна танцевала с Монтойа.
Сама не могу понять, как все случилось, заметила только, как красиво двигались в такт музыке Луз и Рамон, но внезапно мое тело стало жестким и неподатливым, ноги начали сами собой спотыкаться. Люкас отвел меня в угол двора, поднял за талию, и я неожиданно очутилась на широкой глиняной стене. Не было времени ни бороться, ни протестовать, помню только, что луна была позади нас, так что я не видела ясно его лица, только бронзовые блики в волосах, когда руки на талии сжались чуть крепче.
– У тебя талант заставлять мужчин раскрывать душу, не чувствуя при этом ничего, правда, Ровена?
Я бешено вскинулась:
– У тебя нет прав допрашивать меня!
Но тут Люкас перебил, голос его почему-то звучал хрипло, вымученно.
– Когда прекратишь играть со мной? И почему именно я? Не хочу спорить и ссориться, только кое о чем попросить. Я знаю, как ты ко мне относишься, и, может, заслужил это, но по крайней мере всегда был честен с тобой, Ровена. И прошу того же от тебя!
Чтобы не показать, как внезапно перехватило дыхание, я холодно отрезала:
– He понимаю тебя, Люкас Корд. Нападаешь на меня, а в следующую секунду требуешь откровенности. Зачем?
Он немного успокоился, но сжал меня с такой силой, что я поморщилась.
– Ты и Монтойа. Я видел, как долго вы разговаривали, и всматривался в твое лицо. Он сказал все, правда?
– Что он мог сказать? Или тебя совесть мучает? Еще один пример твоего бессердечия… эгоизма! Ты не хотел Луз, но отнял ее у человека, который женился бы на ней, отнял и привез сюда, в эту тюрьму! И для чего? Женишься сам? Сколько ей еще ждать, пока ты исчезаешь и появляешься как заблагорассудится? Испытываешь ли ты вообще какие-нибудь чувства, кроме несчастной страсти к Илэне и ненависти к Тодду Шеннону? Почему ты обращаешься со всеми словно с шахматными фигурками? Притащил меня сюда с какими-то целями, не так ли? Потому что я была невестой Шеннона и богатой наследницей? А не дай я слово Рамону, что бы ты сделал? Продал бы за границу? Или просто убил бы, как пытался убить Элмера Брэгга! – дрожащим голосом закончила я.
Не нужно было говорить все это, но так долго копившиеся эмоции вырвались наружу, и я ничего не смогла поделать с собой. Люкас просил быть с ним честной – я так и поступила. Он отнял руки и уставился на меня, слегка наклонив голову, чтобы получше разглядеть. На мгновение Люкас затаил дыхание, и я приготовилась к гневному отпору – от него исходила волна едва сдерживаемой ярости, и, зная бешеный характер этого человека, я должна была бы испугаться. Но в душе царило такое смятение, что даже ударь он меня, я только обрадовалась бы: тогда ужасное напряжение, державшее нас словно в цепях, ушло бы. Но Люкасу, не в пример мне, удалось сдержаться.
– Думаю, больше нам не о чем говорить, не так ли? Пойдем, я отведу тебя к Рамону, – бесстрастно ответил он и протянул руку, чтобы помочь спрыгнуть, но принять помощь было невозможно.
– Сама справлюсь, – по-детски огрызнулась я, удивляясь, почему по-прежнему дрожит голос.
Руки тоже тряслись; попытавшись опереться о стену, я почувствовала, как юбка за что-то зацепилась. Позже я винила порезанные пальцы, которые вновь начали болезненно пульсировать, себя за то, что не смогла правильно рассчитать высоту стены, выпитое вино. И неожиданно пошатнулась, сильные руки подхватили меня, я уткнулась лицом в плечо Люкаса, но была слишком слаба от потрясения и не смогла пошевелиться. Да и не хотела. Почему дыхание стало таким учащенным? Почему кружится голова и я вынуждена еще теснее прижаться к нему? Я понимала только одно: что не перенесу, если он сейчас отодвинется.
Бывают моменты, когда все происходящее даже между так называемыми врагами кажется естественным и заранее предопределенным. Удерживая меня одной рукой, Люкас грубо оттянул за волосы мою голову. Наверное, он прочел в моем лице то же, что и я в его, – удивление. Что-то вроде горького гнева. И голод. И тут он поцеловал меня, бешено, со страстью, которая, словно взрыв, ошеломила нас обоих. Он был близко, так близко, и я продолжала прижиматься все теснее с бесстыдным пылом, на который, как думала раньше, никогда не была способна. Нельзя больше обманывать себя – я желала его, и от этого никуда не скрыться. Мы целовались и целовались, но поцелуев было недостаточно – со страстью, заученной когда-то, но теперь естественной и откровенной, я просунула руки ему под рубашку, распластала ладони, ощущая тугие мышцы на спине.
Наконец он оторвал губы от моих, и я почти вскрикнула от отчаяния. Люкас дышал так же тяжело, как я, но почему же он не целует меня больше?
– Люкас!
– Ради Бога, прекрати! Что на этот раз пытаешься доказать?! Какой я грязный, похотливый ублюдок? Не способен противиться ни одной женщине, которая обнимет его и прижмет покрепче, даже если это жена его отца или невеста брата?
Уж лучше бы он дал мне пощечину! Кровь отлила от моего лица и сразу же вновь прихлынула, так что щеки загорелись огнем. Он сжимал меня в объятиях, целовал, вынудил второй раз предать себя, пользуясь моим же оружием. Будь у меня револьвер, наверное, не задумалась бы прикончить его!
– Так было с Илэной, – пробормотала я, задыхаясь, неузнаваемо хриплым голосом, в бешенстве впиваясь ногтями в его спину, желая в эту минуту сделать ему как можно больнее, ощущая… о Боже!.. ощущая, как рвется кожа, как липнет к пальцам теплая кровь.
Зарычав от боли и неожиданности, он схватил меня за плечи, приблизил лицо к моему. Я злобно уставилась в его глаза, темные, блестящие, словно у апачи, и снова вонзила в него ногти. Люкас с силой ударил меня по лицу, но не успела я вскрикнуть, как он сжал меня, не давая вздохнуть, и начал целовать, так жестоко и беспощадно, что, сколько бы ни прошло лет, отпечаток его губ огненным клеймом будет гореть на моих.
Я пыталась оттолкнуть Люкаса, но из горла вырывались беспомощные, слабые стоны.
– Это требуется тебе, чтобы заставить успокоиться? – шептал он прямо в искусанные, распухшие губы; руки скользнули с плеч к груди. – Кем бы ни был я, кем бы ни была ты, не могу забыть тебя, не могу выбросить из головы, не могу задушить желания…
На этот раз ударила я, ударила изо всех сил наотмашь, не щадя себя.
– Презираю тебя, грязное животное!
Ладонь ныла, я почти плакала от боли, зато смогла отомстить. На скуле у Люкаса ярким пятном выделялся след от удара; он рассеянно потирал щеку, не сводя с меня глаз.
– Будь я проклят, если ты не первая женщина, которая меня так огрела, – сказал он спокойно.
– Думаю, ты вполне заслужил это.
Охнув, я прижала пальцы к губам. Когда подошел Рамон? И как давно стоял здесь?
– Нужно было подыскать более уединенное место, прежде чем уделять… столько внимания моей невесте.
Никогда не думала, что обычно сдержанный, дружелюбный Рамон может так жестко цедить слова и смотреть на Люкаса ледяными глазами.
Меня трясло от унижения и стыда, но Рамон только мельком бесстрастно посмотрел на меня и вновь повернулся к брату:
– Ну? Конечно, у тебя наготове правдоподобное объяснение? Как, впрочем, всегда! Проверяешь истинность ее чувства ко мне?! Или пытаешься заставить меня поверить, что она сама бросилась тебе на шею и вынудила целовать? Что ж, ты должен признать, я достаточно терпелив! Другой бы на моем месте пристрелил тебя как бешеную собаку!