Я впервые осознала, какое ужасное, зловещее молчание воцарилось вокруг. Музыка умолкла. Здесь, в этом темном, укромном углу, в слабом отблеске факельного света я увидела, как рука Рамона спокойно, почти небрежно потянулась к револьверу на бедре, и открыла рот, пытаясь сказать хоть слово, но из пересохшего горла не вырвалось ни звука.
И тут раздался спокойный голос Люкаса:
– Мне нечего сказать. Никаких объяснений.
– Ожидаешь, что я этим удовлетворюсь?
Послышалось щелканье курка. Казалось, я в каком-то кошмарном сне и нет сил очнуться.
– Придется довольствоваться этим, если не хочешь пустить в ход оружие, Рамон. Почему бы не покончить со всем этим быстрее, пока не начнешь мучиться от укоров совести!
Даже в полуобморочном состоянии я отчетливо различила издевательские нотки в голосе Люкаса Корда.
В этот кратчайший миг, когда время словно остановилось, а братья стояли друг против друга – мрачный как туча Рамон с револьвером в руке и Люкас, небрежно прислонившийся к стене, – мне показалось, что если какой-то человек намеренно искал смерти – это именно он, Люк.
Рамон, наверное, тоже понял это; красивое лицо передернулось в горькой гримасе.
– Хочешь, чтобы я прикончил тебя и до конца жизни мучился сознанием вины?! Так легко не отделаешься! Где твой револьвер?!
– Не счел нужным взять его с собой… сегодня. И в любом случае, Рамон, с тобой я драться не буду, если предлагаешь именно это! Ради всего святого!
Глаза Люкаса сузились.
– Неужели мы должны разыгрывать какую-то дурацкую драму? – хрипло спросил он. – Я поцеловал Ровену, она дала мне пощечину. Так что, если считаешь себя обязанным пристрелить меня, действуй. Или я ухожу.
– По-прежнему обращаешься со мной как с ребенком, а не мужчиной, которого оскорбил?! Ты ударил мою невесту, и стой я немного ближе, убил бы тебя на месте.
Увидев в полутьме выражение глаз Рамона, я еле слышно прошептала:
– Нет, Рамон, нет!
Но Люкас, тоже заметивший взгляд брата, только высокомерно-снисходительно приподнял бровь и направился к Рамону, то ли намереваясь отобрать револьвер, то ли не веря, что обычно спокойный брат, воспитанный иезуитами, сможет выстрелить.
Но Рамон спустил курок; ослепительная вспышка разрезала тьму. Я, кажется, закричала, в ноздрях стоял горький пороховой дым. Странно, как самые незначительные детали могут живо запечатлеться в памяти, если воспоминания о насилии и убийствах могут стать слишком пугающими или болезненными.
Помню, как прислонилась к стене, чувствуя, как подкашиваются ноги, помню тепло грубо слепленных глиняных кирпичей под ледяными ладонями.
Рамон отступил на шаг; рука с револьвером не дрожала. Люкас пошатнулся, но тут же выпрямился, не сводя глаз с брата, потом очень медленно коснулся правой руки и перевел взгляд на липкие от крови пальцы.
– Либо ты очень плохой стрелок, братец, – бесстрастно заметил он, – либо очень уж хороший. Видишь, все-таки ранил меня. Теперь твоя честь удовлетворена?
– Ты, видно, не очень понимаешь, что такое истинная честь! Ну, может, теперь вытащишь из сапога нож или будешь стоять здесь как трус и позволишь использовать себя в качестве мишени, чтобы я смог доказать, что как стрелок ничем не хуже?!
– Значит, дело дошло до ножей? – с легким презрением обронил Люкас. – Рамон, не разыгрывай из себя идиота! Это просто смешно!
Раздался второй выстрел. На этот раз пуля задела бедро; красные капли просочились через штанину, оставив уродливое темное пятно. Люкас поднял ошеломленные глаза. Луна скрылась за тучей, но в этот момент на ветру ярко вспыхнуло пламя факела, и я увидела полное холодной решимости лицо Рамона.
– Ну что, Люкас, я тебя еще не убедил?
В этот момент появился Хесус Монтойа с сигарой в зубах.
– Вот вы где! Илэна услышала выстрелы и попросила узнать, в чем дело. Что, соревнуетесь в стрельбе, чтобы произвести впечатление на даму?
– Монтойа, не вмешивайся! – бешено вскинулся Люкас.
Рамон коротко издевательски рассмеялся.
– Я попытался убедить своего храброго брата драться как подобает мужчине, но ему, по-видимому, не очень-то нравится видеть последствия собственных поступков.
Монтойа, вынув изо рта сигару, стал внимательно ее рассматривать.
– Ах, вот оно что! Это становится все интереснее! – Он внимательнее присмотрелся к Люкасу и неожиданно жестко сказал: – Я не настолько стар, чтобы лишиться слуха и зрения. Предупреждал же – женщины когда-нибудь доведут тебя до гибели. Думаю, ты слишком мечешься, приятель. И всегда хочешь именно то, что принадлежит другим, или… то… что не так легко заполучить. Разве я не прав?
– Эта ссора касается только меня и Рамона, – процедил Люкас. – И мы с тобой уже давно не друзья. Если желаешь драться, я к твоим услугам, но что касается Рамона… Я не подниму против тебя руки, младший брат. Не заставишь, даже если будешь стрелять. Так что давай кончай меня скорее!
– Стойте… этого не может быть! – истерически вскрикнула я и, из последних сил оттолкнувшись от стены, спотыкаясь, побежала вперед. По-моему, мужчины забыли о моем присутствии, и теперь все трое ошеломленно обернулись.
– Вы что, совершенно обезумели? Хотите, чтобы я стояла и смотрела на эту бойню? Прекратите!
– Ровена, пожалуйста, возвращайся в дом, – повелительно сказал Рамон, так, как никогда не говорил со мной раньше. – Мы сами решим спор!
– Но ведь это и меня касается, разве не так? – рассердилась я, все еще дрожа. – Думаешь, уйду только потому, что так велено? Не позволю, чтобы из-за меня убивали друг друга!
Вне себя от гнева и напряжения, я хотела что-то добавить, но пальцы Хесуса стальным кольцом опоясали мою руку, хотя голос по-прежнему был обманчиво мягок:
– Сеньорита, думаю, все это назревало уже давно. И вам еще многое предстоит понять в мужчинах. На карту поставлена честь.
– Хотите, чтобы они поубивали друг друга! Будете стоять здесь и наблюдать это чудовищное преступление? – бросила я ему в лицо, но Монтойа только улыбнулся:
– Я бы их не останавливал. А кроме того, сами слышали, Люкас сказал, что не будет драться с братом. – И снисходительно добавил, взмахнув рукой: – Вот, Рамон, возьми.
Я увидела длинное зловещее лезвие кинжала, дрожавшее в стволе дерева.
– Почему бы тебе не поучить его вежливому обхождению? Возьми нож! Я всегда считал – это лучше револьвера. Кинжал – оружие молчаливое. А от выстрелов такой шум! Собственно говоря… мне самому бы надо сделать это, и я бы так и поступил, знай, как он обращается с Луз.
– Черт бы тебя побрал, Монтойа! Я ничего не сделал Луз. И предупреждаю: не вмешивайся, или, клянусь Богом, на этот раз я тебя прикончу!
В голосе Люкаса слышалось что-то смертельно опасное, так что у меня перехватило дыхание, но Монтойа только издевательски засмеялся:
– Без оружия? А если мы будем драться голыми руками, сколько времени пройдет, прежде чем ослабеешь от потери крови?
Люкас шагнул к Монтойа, но приставленный к груди клинок остановил его. Рамон с застывшим лицом молча успел выдернуть из дерева кинжал и сунуть револьвер в кобуру.
– Прежде чем попытаешься убить его, сначала решим наши дела…
– Рамон, я уже сказал, не желаю с тобой ссориться. Но вот с моим старым другом Монтойа… нужно бы свести счеты.
– Прошло то время, когда ты мог мне приказывать, сводный брат-ублюдок!
Лезвие блеснуло в воздухе словно рассекающая тучи молния.
Небрежно расстегнутая рубашка Люкаса Корда была разрезана; тонкая кровавая линия прочертила голую коричневую грудь.
Люкас почти инстинктивно поднял руку, гнев и отчаяние исказили лицо, но опять сверкнул нож, рубиновые капли полились по ладони.
– Нет, – издевательски прошептал Рамон, – кинжал ты у меня не отберешь! Вытаскивай свой, если осмелишься! А потом посмотрим!
– Рамон, ты с ума сошел! Думаешь, я буду стоять и позволю изрезать себя на куски?
Увидев занесенный нож, я не смогла сдержать крика. Люкас схватился за лицо, неверяще глядя на брата.