А ещё Дмитрий Рогозин, знаток жизни, сокрушался: «В советское время крестьянство было лишено права собственности на землю и даже паспортов не имело». И не могли, мол, деревню покинуть крестьяне. Опять же истинное крепостное право! Да ты, генеральский сынок, бывал ли хоть раз в деревне? Или знаешь о ней по рассказам куда-то сгинувшего Черниченко? До колхозов крестьяне имели общинные наделы, а во время колхозов — изрядные приусадебные участки земли, на которых возделывали, что хотели. Я дедовский участок в деревне Рыльское, что в Тульской области на Непрядве, до сих пор вижу: он уходил за горизонт. А что касается паспортов, без которых-де, крестьяне были как крепостные, то вот вам, Рогозин, факты для размышления. В начале тридцатых годов мой родной дядя из помянутой деревни Рыльское приехал к брату (моему отцу) в подмосковное Раменское и там, несмотря на нередкие и крутые выпивоны, успешно закончил рабфак. А после войны одна его дочь уехала из той же деревни в Ленинград и окончила там институт, а вторая — в Москву, в техникум. И все — без паспортов! Сейчас они, мои двоюродные сестрицы, оказались иностранками — живут в Минске, не так уж далеко от вашего НАТО.
И на фоне «советского крепостного права» Рогозин тоже запел песню во славу Столыпина. Голосил-голосил и вдруг — цитата из воспоминаний Витте, который прекрасно знал Петра-то Аркадьевича: «Если когда-нибудь будут изданы речи Столыпина в Думе, читатель может подумать: „Какой либеральный государственный деятель!“. А на самом деле никто столь безобразным образом не произвольничал, не оплёвывал закон. Чистейший фразер!».
И сказал Рогозин ещё о том, что «Столыпин оказался одинок, окружение его ненавидело, а общество не поддерживало».
Столыпин, Ломоносов и Валя Хетагурова
И представьте, о том же самом — об одиночестве — и докладчик Михалков. Он, как тонкая художественная натура, не любит сухие цифры, и когда Г. Зюганов в передаче о Ленине стал их приводить, тотчас перебил его: «Ах, эти цифры! Ими можно доказать что угодно. Оставьте их!». А тут без малейшего смущения обрушил на нас водопад самых разнообразных цифр о невиданном благоденствии России при Столыпине, сопровождая их пронзительными восклицаниями «Вы только подумайте!.. Вы только представьте!.. Вы только вообразите!..». Однако иные из этих цифр невозможно осмыслить. Вот, мол, масла при Столыпине производили в год на 68 млн рублей, и это больше, чем получали от добычи золота в Сибири. Ну и что? Не значит ли это, что добыча золота только начиналась или была поставлена из рук вон плохо? Неизвестно. Чего ж ты ликуешь?
А он дальше: вообразите, например, каким гениальным прозорливцем был Столыпин: он понимал великое значение Сибири и ратовал за её освоение! Господи, да кто ж этого не понимал, начиная с Ермака Тимофеича? А Ломоносов, видимо, по причине своего мужицкого происхождения тоже не попавший в «список Любимова», чуть не за двести лет до Столыпина возвещал: «Могущество России будет прирастать Сибирью!». А сколько Советская власть сделала для освоения Сибири! Один Комсомольск-на-Амуре чего стоит. А слышал ли оратор о хетагуровском движении в начале 30-х годов? Двадцатилетняя комсомолка Валентина Хетагурова бросила клич на всю страну: «Девушки, вас ждёт Дальний Восток!». И сколько их откликнулось…
Да ведь и ныне всем понятно значение Сибири, кроме правителей, которые своими реформами довели до того, что 2 миллиона сибиряков покинули насиженные предками гнезда. Не остановил их даже по-столыпински гениальный фильметон Михалкова «Сибирский цирюльник». Ибо на них гораздо большее эстетическое впечатление произвели такие факты, как закрытие мощного станкостроительного завода «Дальдизель», ликвидация судостроительных заводов им. Кирова и им. Горького, банкротство «Амурмашзавода» и авиакомпании «ДальАвиа», увольнение на заводе «Амурсталь» 1400 работников, сокращения на заводе «Амуркабель»… И всё это, Михалков, вы прикрываете своими роскошными «Цирюльниками» с их пульверизаторами и тройным одеколоном.
Но вот после алмазных цифр благоденствия россиян при Столыпине, вслед за пронзительными призывами «Вы только вообразите!» вдруг, как из уст и других ораторов, слышим: «Петр Аркадьевич остался чужим, непонятым одиночкой».