– Лапы свои убери, гад!
– Да не трахну я тебя, чего орёшь? Я только заценить хотел... – Чак отступил, снова уселся на унитаз, разглядывая Эдварда, лежащего на койке с серым от боли лицом. – Хреново, да? – Эдвард не ответил ему. – Понимаю. Охрана тут у нас строгая... порядок во всём любит. Все давно знают: нельзя шум поднимать, а ты разорался тут. И чего орать было? Меня испугался, да? – Расплывшись в довольной сладкой улыбке, новый сосед поскрёб щеку ногтями. – Зря ты так. Хороших ребят я не обижаю... А ты хорошенький, чистенький, свеженький мальчик... Местные уроды ещё не испортили, поди... Подумаешь, разок-другой со Стью да с его ребятами... Они калечить не будут, если ты послушный, правда?
Чак всё с той же улыбочкой склонился над Эдвардом, и тот прошептал одними губами без звука:
– Убью, если хоть пальцем тронешь...
Чака эта угроза развеселила сильнее похабного анекдота, он долго и громко ржал, пока расстилал себе койку, а потом забрался на верхний ярус и послушно затих. Действительно, не тронул.
__________________
Сосед чёртов, своим присутствием он изматывал Эдварда сильнее, чем если б он весь день стоял на конвейере. Эти его вечные шуточки, эта ухмылка и особенно взгляд – от них некуда было деться.
Эдвард боялся его, боялся до ужаса, до внутреннего содрогания. Боялся его безумного блеска в тёмных насмешливых глазах, боялся возможного насилия, понимая, что самому ему сил не хватит отбиться. И угроза эта... Что толку угрожать, когда за душой ничего? Никакого оружия. И сам ведь тоже даже не убийца. Ну, если не считать лабораторных мышей, на которых все они, студенты-второкурсники, практиковались в медакадемии, сам-то ни разу никого и никогда пальцем не тронул. В отличие от окружающих.
Как тут быть? Что делать? Даже в собственной камере, на собственной койке нет чувства полной безопасности. Спать не можешь! На каждый шорох, на каждое движение вскакиваешь. Это просто кошмар какой-то! Так невозможно жить...
Оружие! Нужно оружие! Что-нибудь, чем можно будет обороняться в случае чего. Что-нибудь такое, что поможет чувствовать себя увереннее.
С такой мыслью Эдвард взялся за работу в первый же день, когда вся тюремная жизнь вернулась к прежнему режиму. О, он ни разу до этого не делал свою работу так тщательно, как в этот день. Разгребал самую отвратительную грязь, перебирал и ощупывал каждую детальку, претендующую на звание «оружие».
Ничего подходящего! Всё хлам и дрянь! Ничего! Ничего достаточно крепкого и острого, ничего тяжёлого или даже просто увесистого.
А какая хорошая – отличная даже! – железка пропала тогда. Если б не все те уроды, из неё можно было бы сделать полотно для ножа или хотя бы заточку. Как жалко, что обронил её в драке, как бы она пригодилась сейчас.
Как не хотелось возвращаться назад, в свою камеру, с пустыми руками. Опять дрожать и бояться своего соседа. Как это паршиво всё! Как оно надоело, до смертельной тоски!
Ржавый обломок какого-то устаревшего механизма Эдвард нашёл уже тогда, когда впору было отчаиваться. Конвейер гнал последний, отмеренный на рабочий день мусор, все уже порядком устали, начали пропускать то одно, то другое. И Эдварду повезло.
Железка, конечно, оказалась так себе и сильно ржавая к тому же. Придётся повозиться, пока сделаешь хоть что-то дельное.
Эдвард обтёр её, как мог, подчистил, но теперь появилась новая проблема: как спрятать и куда, чтоб вынести из зала при проверке?
С детектором проверяют не всегда, всё зависит от смены. Сегодня в охране был Жеребец Билли Мазина. Высокий плечистый верзила с привычкой дико и оглушительно смеяться по поводу и без повода. При обыске он невнимателен, даже руками лишний раз карманы не облапает, лентяй, какой уж тут детектор?
А вот напарник его построже. Он из недавно принятых на службу, Эдвард ничего дельного о нём сказать не мог, знал лишь по фамилии, Кретчинский, но все его звали коротко «Кретч» и в глаза, и за глаза.
Билли небрежно возил рукой с детектором в чётко определённой последовательности: сверху вниз, справа налево. Как священник, благословляющий паству.
Эдвард стоял в стороне от всех, он никогда не ломился, его обычно обыскивали самым последним. Спрятав руки в карманы комбинезона, зажав в кулаке несчастную железку, следил за действиями охраны с напускным равнодушием.