Остальное, начиная с наших десяти и по сегодняшнюю ночь включительно, я воспроизвел почти досконально, с хирургической дотошностью снижая уровень трэша до безвредных для его рассудка величин либо переворачивая все с точностью до наоборот.
В школе парень неплохо рисовал, и я сделал моего персонажа профессиональным художником – еще и потому, что в более широком смысле сам считал себя таковым. Кому-то может показаться, что намеренно ограниченный мною выбор его натурных предпочтений, не простиравшихся дальше самозабвенного интереса к обнаженному телу, объяснялся лишь скудостью моего собственного воображения, но даже у этого была своя подоплека. Он стремился явить миру бесхитростную прелесть девичьих ягодиц, я же искал в глазах своих жертв мимолетный отблеск девственной непорочности, который знаменует скорую подпись на чеке; он мечтал выразить нежный трепет груди, лишенной покровов пред алчущими взорами любимцев Минервы, я пытался уловить звук биения щедрого сердца, предвкушающего скорое расставание с содержимым каймановых авуаров.
Естественно, я снабдил своего Джо такими же друзьями, какие были и у меня. Правда, в отличие от моих, предпочитавших в часы досуга вести обстоятельные, этически нейтральные беседы о размерах своих цельнолитых дисков и глубине карманов, в которых они собирались пошарить, его друзья не могли ни думать, ни говорить ни о чем ином, кроме членов и кисок. Его подружки, удовлетворенные торопливыми соитиями на несвежих простынях, куском вчерашней пиццы и мелочью на автобус не шли ни в какое сравнение с моими, требовавшими, чтобы их оргазмы эпичностью превосходили «Полет Валькирий», устрицы извлекались из садков на Лазурном берегу перед самой подачей к столу на Мэдисон Авеню, а раскраска их «Гольфстримов» менялась не меньше четырех раз в год соответствии с изменчивыми прихотями Донателы Версаче.
Единственное, в чем мы разнились принципиально – у реального Джо никогда, насколько я знал, не было наставника, подобного моему. Придуманный мною образ отца Тартальи, вобрав в себя лучшие черты поверенного, был лишен того, что несколько омрачало наши с ним отношения – его совершеннейшей, подчас абсолютно невыносимой бесчеловечности…
– Да пошел ты, тупая деревенщина! Езжай домой и трахни свою собаку – а потом насри на нее!
Это уже начинало утомлять. Пока я был погружен в воспоминания, мои язык и рука опять воспользовались околокаминным старческим словоблудием рассеянного хозяина и теперь жили отдельной жизнью, грозившей всем заинтересованным новыми испытаниями. Вряд ли тот, кому предназначались эти ужасные слова – а это был водитель фуры слева от меня – мог расслышать хоть что-нибудь, но сопроводивший их жест с участием одного из моих пальцев не оставлял ему выбора. Мстительный провозвестник рецидива имперского величия крутнул руль вправо, и тяжелая махина устремилась в мою сторону.
Мне оставалось только одно: необходимо было как можно быстрее ускориться, потому что затормозить я не мог – в двадцати ярдах позади маячил бензовоз. А еще я не мог надеяться, что мой напарник справится с этой задачей самостоятельно. Решительно взяв управление на себя, я ударил по педали газа. Точнее сказать, собирался ударить, потому что у меня не вышло не только взять управление на себя, но даже хотя бы просто пошевелить этим дурацким пальцем!
– Дави на газ! Ускоряйся, проклятый ты кусок дерьма! – заорал я – мысленно, потому что и язык мой больше мне не подчинялся!
Но змееныш из одной только строптивости решил поступить ровно наоборот и со всей силы надавил на тормоз. Передние колеса заклинило, и машину понесло юзом в сторону обочины.
В подобных ситуациях я всегда заставлял себя держать глаза широко открытыми, чтобы не дать смерти застать меня врасплох. Сейчас же они были крепко зажмурены – и не по моей воле! Я съежился в ожидании неминуемого удара, огненной геенны, туннеля и яркого света в его конце, но ничего из этого не услышал и не увидел. «Мустанг» протащило еще ярдов пятьдесят, пока он окончательно не остановился, зарывшись правым колесом в гравий. На мои уши обрушилась целая симфония из тормозного скрежета и истошного воя двух мощных клаксонов – и все стихло.
Когда мои мятежные глаза осторожно приоткрылись, первым делом я обнаружил слева от себя неподвижную фуру, поставленную так, чтобы я не мог объехать ее спереди. Затем я перевел взгляд назад и понял, что единственный путь к отступлению перекрыл бензовоз. Только после этого до меня дошло, что я снова могу управлять своим телом. На горе беспечных охотников в силки на тетерева оказался пойман леопард!