Теперь я мог получше рассмотреть ее. Странно, но мне не удалось сразу составить ясного впечатления о незнакомке – а ведь именно этот свой талант я ценил превыше всего. Что-то будто бы сопротивлялось моим попыткам определить ее. Я поймал себя на том, что хотя каждая линия ее лица и виделась мне очень четко по отдельности, но все вместе они отказывались соединяться в цельный образ.
Продолжая вглядываться, я все больше убеждался, что с моим восприятием что-то случилось. Мне пришло в голову, что теперь я не могу понять даже самого элементарного – белая ли она? Латиноамериканка? А может, черная? Красива ли? Безобразна? Молода ли? Да человек ли это вообще?! У меня мелькнула трусливая мысль, что ее взгляд что-то необратимо повредил в моем сознании, и я больше никогда…
Но вдруг нечто тревожаще знакомое почудилось мне в этих чертах. Этот безупречно очерченный, надменный рот… скулы, выдающие примесь индейской крови… длинные густые ресницы… опаловые веки, таящие животворное сретение и гибельный мрак… дьявольщина, с какой стати ты вдруг заговорил стихами?
Тревога все усиливалась, но вместе с ней росла и моя ясность. На мгновенье у меня возникло отчетливое… нет, не чувство; скорее это было твердое, неколебимое знание о том, что предстоящее открытие обратит в прах, исказит, перелицует все, что я знал до этого; станет роковым началом, которое приведет к мучительному концу моего созда… Создания? Ты правда собираешься произнести слово «создания»? А не слишком ли ты заигрался в свои игры?
Внезапно в моем уме проявилась пугающе реалистичная картинка:
Я лежу в холодной гнилой жиже, прикованный к склизлой деревянной стене, о которую снаружи яростно бьются волны, и пытаюсь криком отогнать крыс, рвущих на части мою плоть. Сверху открывается люк, и я вижу спускающегося по веревочной лестнице человека в грязной шляпе с соколиным пером, черном, шитом золотой нитью камзоле явно с чужого плеча и ржавым топором, заткнутым за широкий кожаный пояс с оловянной пряжкой, рядом с которой я вижу связку ключей.
Я точно знаю, что один из них – от моих кандалов, а еще – что этот человек собирается разрубить меня на куски, и спастись я смогу, только если притворюсь мертвым. Сквозь полуприкрытые веки я вижу, как он вытаскивает топор, и, подходя ко мне, скалит кривые, почерневшие от табака и тухлой солонины зубы…
Жуткая галлюцинация рассеялась, я снова увидел девушку. И вдруг узнал ее!
Невозможно описать испытанный мною шок! Я слышал от одного сутенера из Альбукерке, как проснувшись однажды, он обнаружил, что какой-то чужак пытается подстричь ногти на его ногах. Жалкая пустышка, да где тебе? Почти непохожая на саму себя, черноволосая (вместо медово-золотистых), темноглазая (вместо горчично-карих), передо мною, как живая, сидела Флоренс Эбигейл Брэдшоу! Крошка Фло! Моя Фло!
Если бы один маститый, хоть так и не продавший пока ни единой строчки автор прочитал эти строки – даже он был бы вынужден согласиться, что курсив здесь пришелся как нельзя более к месту. Конечно, мне и раньше случалось быть застигнутым врасплох. Если сложить вместе оттиски всех кулаков, достигших моей многострадальной физиономии, они могли бы составить точную копию украденного в Бостоне шедевра Вермеера – но удар такой мощи мне пришлось испытать впервые! Я был поражен до такой степени, что потерял равновесие и упал навзничь – хоть и считал, что поражаться, а тем более падать навзничь – это то, от чего необходимо отучать кнутом и клеймением щек еще в школьных драмкружках!
Но напрасно я надеялся, что труп моей жены, утопленный мною в Гудзоне и спустя два года вдруг всплывший в кабинете поверенного, поможет мне очертить грани экстраординарного, чтобы иметь возможность пусть и не сейчас, но когда-нибудь потом уже с чистой совестью вернуться к банальной повседневности. Зрение снова сыграло со мной дурную шутку, и мягко приземлившись на выставленные назад руки, я не сразу понял, что за голубовато-бежевое пятно осталось на том месте, где я только что стоял.
А когда понял – выругался громко, зло, красочно! Скрючившись в какой-то принужденно-неловкой позе, словно бы что-то робко вымаливающее, все еще ностальгически-притягательное, трогательно-уязвимое, но сильно сжавшееся в размерах, крикливо и безвкусно одетое, угловатое, неуклюжее, сконфуженное, покорно-обреченное – рядом с ожившим телом моей покойной супруги неподвижно застыло мое собственное тело!
Глава 33
В которой богаче станет только тот, кто умеет ходить