Учитывая, что замысел с первых минут полетел ко всем чертям, действовать приходилось по обстоятельствам, меняя сценарий по ходу действия – и как бы дело потом ни обернулось, но прямо сейчас сарказм с нотой разочарования идеально укладывался практически в любой потенциальный сюжет.
– «…Клермонтскому католическому приходу, находящемуся в ведении святого отца О’Брайена, а также моему поверенному м-ру Хьюитту Келли я завещаю по четыреста пятьдесят тысяч…»
– Поздравляю, отцы! – развязно бросил малыш.
– Тише, Джо, прошу тебя… – послышался негодующий шепот священника.
«Отлично, шкет! Ты вскрыл этого попа, как банку анчоусов», – оценил я.
– «…долларов. Все остальное состояние, а именно: мой дом со всем, что в нем находится, земельный надел и все наличные сбережения в сумме порядка сорока миллионов долларов, хранящихся…»
– Сорок миллионов! А я думал, что все заграбастали баптисты! – вскричал Джо.
Его изумление было настолько натурально сыграно, что я просто молча снял воображаемую шляпу и мысленно отвесил своему нелюбимому протеже глубокий поклон.
– Джо, держи себя в руках! – снова влез священник. Голос у него был профессионально басовитым. – Продолжайте, мистер Келли, прошу вас!
– «…хранящихся на счетах в «Юнион Банк энд Траст», Ричмонд, Вирджиния, я завешаю своей воспитаннице, Лидии Грант, но лишь в том случае, если не будет выполнено условие, о котором я сообщила лично моему племяннику Джозефу Стоуну в адресованном ему письме.
Завещание написано мною собственноручно и удостоверено моим поверенным м-ром Хьюиттом Келли, эсквайром, седьмого апреля две тысячи двадцатого года от рождества Христова».
Пока поверенный читал, Джо почти не отрываясь разглядывал мою мертвую жену. Своими ужимками он надеялся заставить ее хоть немного улыбнуться. Разумеется, Фло никак на него не реагировала, но я-то видел, что теперь она внимательно слушает каждое его слово.
Кроме того, у меня создалось впечатление, что поверенный, всегда уделявший особое внимание тщательнейшему выстраиванию мизансцен, специально рассадил всех так, чтобы нам с Джо было максимально неуютно. «Будь готов быстро вывести объект из зоны комфорта, чтобы нанести заключительный удар», – вспомнил я слова старого хрыча, но тут же отогнал эту мысль – ведь тогда выходило… Нет, думать о таком мне сейчас совершенно не хотелось.
Едва прозвучали последние слова завещания, как Фло встала и ни на кого не глядя молча вышла из комнаты. Вскоре из-за окна послышался звук отъезжающей машины – большого внедорожника, судя по звуку. Подобное поведение было довольно типичным для нее, но вот все остальные повели себя необъяснимо. Священник остался сидеть позади меня и напоминал о своем присутствии только сосредоточенным сопением; а поверенный, привыкший доминировать всегда и везде, молча откинулся в своем кресле и закрыл глаза. У меня возникла довольно абсурдная мысль, что поскольку дирижер только что покинул оркестровую яму, музыканты просто не знают, что им делать.
Эта растерянность передалась даже Джо. Я не помнил ни одной неловкой паузы, которую он не пытался заполнить потоками своей неуместной болтовни, только поначалу казавшейся мне забавной. Сейчас же он просто сидел, пялясь на корабль, и молчал. «Молчание вызывает у объекта контрпродуктивное желание разобраться в своих проблемах самостоятельно, и может быть оправдано только если именно этого ты и был намерен от него добиться!» – вспомнилось мне еще одно высказывание короля всех проходимцев.
«Пообщайся с архимандритом, болван!» – заорал я.
– Святой отец, можно с вами поговорить с глазу на глаз? – тут же обернулся к священнику Джо, и я, наконец, смог встретиться лицом к лицу с этим клерикальным Аргусом, перекрывшим мне доступ в старушечьи чуланы с денариями.
Это был крупный мужчина-латинос лет шестидесяти простецкого вида, одетый в выцветшую, застиранную сутану.
«Эге! – подумал я. – Берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей одежде!»
Чего скрывать, мне и самому время от времени приходилось блеять и пощипывать травку, чтобы спрятать под нежной овечьей шкуркой свою плотоядную сущность, но профи такого уровня я видел едва ли не впервые.
Личность обычного человека для наглядности можно уподобить луковице, каждый слой которой представляет собой непроницаемый кокон из пластыря, бинта и гипса (с примесью цемента для надежности), наложенных его подсознанием поверх саднящей, гноящейся, никогда не заживающей каши из младенческих ран – и до того, как какой-нибудь медоточивый толкователь родового травматизма расковыряет хотя бы самые верхние, уже подсохшие болячки, вам стоит позаботиться о том, чтобы было потом кому менять ваши подгузники.