Что касается меня, то несмотря на четкое указание поверенного «стараться даже полный маразм сделать тренировкой», поначалу эта игра не пришлась мне по вкусу. Относиться к ней с азартом я начал только после того, как серия наших неудач растянулась на добрых полгода. Мне пришлось согласиться, что мы имели дело с чем-то действительно необычным. Необычная ситуация обязывала применить один подход, который поверенный описывал так:
«Хочешь поймать форель – не ищи в ее поведении логики. Логика – недуг, присущий не рыбам, но рыбакам».
И я принялся бессистемно кружить по городу, делая то, чему меня учил мой наставник – подмечал все случайности и странные совпадения. Однажды часа в два ночи я на своем «Эскалейде» стоял на светофоре в районе Пятьдесят восьмой. Слева от меня остановился открытый ярко-желтый «Ламбо». Сидевший за рулем пуэрторикашка с устрашающе-гламурной росписью на лице нагло зыркнул на меня, и оскалив свою поганую пасть показал мне синий, раздвоенный почти до середины язык.
Это было чертовски кстати, потому что в тот день меня все как-то особенно раздражало. Я уже собирался выйти из машины и осведомиться у этой двуязычной жертвы домыслов о манхэттенском хлебосольстве, не могу ли быть чем-нибудь ему полезен, но тут мое внимание привлек болтавшийся на его зеркале заднего вида маленький деревянный el diablo. Мне показалось, что его крохотный трезубец вместо дуги рисовал четкую прямую, указывающую на толпу рядом с ультрамодным ночным клубом на другой стороне улицы. Я посмотрел туда – и заметил вечно усталую спину Майки, а рядом с ним – стройную рыжеволосую девушку в коротком зеленом платье.
Ее нельзя было назвать очень высокой, но благодаря осанке профессиональной танцовщицы она казалась выше своего спутника. Проходя мимо вышибалы, она явно нарочно толкнула его бедром. Растерянное выражение мускулистого лица окончательно убедило меня, что все наши усилия того стоили. Две с половиной секунды спустя мой «Кадди» уже стоял прямо напротив входа, перекрывая половину Парк Авеню. Крепыш не успел принять оборонительную стойку, и я, бросив парковщику ключ, вошел в переполненный клуб.
Парочка маячила в мареве от разгоряченных тел шагах в десяти от меня, но тут случилась вторая странность за эту богатую событиями ночь: я отвлекся, чтобы пощекотать за ушком знакомую официантку, а когда поднял глаза, то понял, что упустил их.
Раздосадованный, я стал кружить по многоуровневому залу, отодвигая со своего пути любителей ночных увеселений, но ни Червяка, ни его рыжей милашки найти так и не сумел.
«Признай поражение – и победишь», – так изящно поверенный описывал одну редкую тактику, суть которой заключалась в том, чтобы просто-напросто перестать заниматься какой-нибудь бессмысленной гадостью. Я остановился прямо посредине танцпола, чтобы наметить себе путь к выходу между извивающимися демоницами (мне до сих пор не удалось избавиться от привычки все тщательно планировать) – и вдруг увидел ее. Ни на кого не глядя, она в одиночестве стояла прямо передо мною, плавно покачиваясь в такт музыке. Эта детка была не просто хороша, нет. Она была поразительно, безоговорочно прекрасна!
Только год спустя я, умелец докапываться до истинной подноготной любых своих суждений, сумел понять, что хотя каждая ее черта и по-отдельности, и все вместе казались чуть ли не до скуки безупречными, но по-настоящему потрясающей ее делало то, насколько свободно в ней сочетались абсолютно несочетаемые вещи. Так, например, она, несомненно, обладала какой-то невероятно дикой, шокирующей порочностью. В этой порочности не было ничего аффектированного или показного – уже одно это отличало рыжую бесовку от ее товарок-стриптизерш. И вместе с тем, с ее красивой мордашки не сходило столь же непритворное выражение ангельской кротости и обворожительного целомудрия! Оно казалось мне одинаково наивным и искушённым, покорным и надменным, сочувствующим и ироничным, проникновенным и отчужденным.
Несмотря на внешнюю хрупкость, ее изумительно пропорциональное тело было наполнено силой, которая делала ее то безудержно агрессивной, то эйфорически податливой и мягкой. Эта сила не мешала ей необыкновенно легко держаться на ногах. Вдобавок, когда Фло сама того хотела, она вдруг становилась дурашливой и взбалмошной. В такие моменты она словно была готова вспорхнуть на самую высокую и тонкую ветку какого-нибудь дерева и остаться там, корча мне сверху уморительные рожицы.
Только после расставания с ней я осознал, что именно заставляло меня раньше искать новых любовных приключений: из-за отсутствия подобной легкости в остальных моих цыпочках отношения с ними быстро начинали тяготить меня и навевали тоскливые мысли об изгаженном собачьей шерстью диване, ораве язвительной мелкоты и воскресных набегах на базары с халявной пиццей.