– И что здесь тебя не устраивает?
– Не считая того, что я опять буду вынужден слушать твою болтовню про силы, о которых никому ничего не известно, кроме пары мумифицированных китайцев и бородатого подростка из вэйп-шопа в Гринвич-Виллидж?
– Никто также точно не знает, что именно тянет нас к земле, и все равно стратосфера почему-то до сих пор не кишит телами прыгунов с Золотого моста. И еще: когда упомянутые тобой китайцы говорили об ине и яне, они имели в виду не конкретный тип энергии, а скорее некий разумный принцип, который…
– Сразу тебя перебью. Для меня словосочетание «разумный принцип» не значит вообще ничего. Когда я слышу подобное, мне на ум приходит что-то типа… не знаю… блюющего гнозиса… имманентности, торгующей паленым коксом…
И тут я понял, что влип. Поверенный уже оседлал любимого конька и останавливаться не собирался:
– Это потому, что хоть сам ты это и отрицаешь, разум для тебя по-прежнему продукт сугубо физиологический.
– Не совсем. Я бы сказал, что разум для меня скорее продукт сугубо индивидуальный. А вот для тебя он всегда был эдакой кучей, откуда каждый гребет, сколько сможет утащить. Когда ты мне рассказывал про какого-то, цитата, «крученого русского шнифера, с которым вы бомбили фраерские лабазы», я и подумать не мог, что имелось в…
– Потрясающе! Хотя я определенно никогда и ничего из этого не говорил, все же рад, что твое общение со всякой швалью нисколько не повлияло на твои синтаксические навыки. «Бомбили фраерские лабазы»! Даже сэр Уинстон Черчилль не смог бы выразиться изящнее!
– Пусть Уинстон Черчилль подавится своим синтаксисом. Я за себя не ручаюсь, если еще хоть раз услышу сегодня про что-нибудь абстрактнее жареной картошки со шкварками!
– Слушай, Ди. Мы можем и дальше препираться, но попомни мои слова: не пройдет и часа, и ты начнешь жалеть о каждой зря потраченной тобою минуте. Я отлично понимаю, почему все это кажется тебе тарабарщиной, но можешь не сомневаться: к твоему конкретному случаю все это имеет самое непосредственное отношение. Мне продолжать?
– Валяй, – уныло ответил я, заодно вспомнив, что не далее, как сегодня днем мне так же трудно было вдалбливать одному хвастливому треплу простейшие истины.
– Благодарю… Так вот: под инем и янем бородатые китайцы имели в виду нечто большее, чем две разнонаправленные энергии – а именно разумный, вернее, самосознающий принцип, лежащий в основе всего – принцип равновесия двух противоположных фундаментальных начал…
Я почувствовал, что если прямо сейчас не сделаю чего-нибудь, фундаментальные начала объединятся и размажут меня как улитку по склону Фудзи. Схватив со стола нож для мяса, я обернулся и с силой метнул его в висящий над камином гербовый щит. Нож вонзился точно посредине между двумя изображенными на нем вздыбленными львами. Это принесло мне небольшое облегчение. Примечательно, что никто из присутствующих вообще никак не отреагировал на мою выходку. Поверенный продолжал зудеть:
– Если мы опустимся чуть ниже – ну хотя бы на уровень, который принято называть «глобальным» – то эти различия принимают совершенно конкретный характер. Здесь уже уместно говорить об определенных энергиях, точнее, об энергиях более или менее двух типов: «горячих» и «холодных», «мужских» и «женских», и прочее, и прочее. Лично я, как ты, возможно, помнишь, эти энергии всегда предпочитал называть пранами.
Тут уже я издал тяжелый вздох. Рано или поздно треклятые праны должны были вернуться из своей долгой экспедиции по пустыням Внутренней Монголии, куда они были посланы мною еще в дни моей развеселой юности, но не ожидал, что это произойдет столь скоро!
– Ну зачем вы так со мной, док? Я ведь только начинаю жить…
– Да, пранами, – безжалостно отрезал поверенный. – Мне придется еще раз напомнить: в целом, праны делятся на восходящие и нисходящие. Нисходящая прана – холодная, текучая и плотная, а женской ее называют потому, что до некоторых, так скажем, пор этот тип энергии преобладал у женщин. Эта же прана наделяла женщин главными их качествами – гибкостью, мягкостью, сентиментальностью, нежностью, заботливостью, мудростью, добротой. Но есть у нее и обратная, темная сторона: те, у кого этой праны в избытке, рискуют стать изменчивыми, хитрыми, лж…
Тут он осекся и трусливо скосил глаза в сторону Лидии. Та не реагировала, и он, переведя дух, продолжил:
– Восходящая прана – горячая, скоротечная, подобная скорее вспышке, импульсу, – он громко щелкнул пальцами, изображая скоротечность импульса, – всегда доминировала в телах мужчин – опять же, если смотреть на вопрос с ретроспективной точки зрения – и она-то и наделяла их всем тем, что мы когда-то в них так ценили – активностью, веселостью, смелостью, предприимчивостью, скоростью, верностью. Ее переизбыток, соответственно, делал их яростными, жестокими, черствыми…