И сразу постарел лет на двадцать.
– Так вот, ты был прав: меня – как и тебя, и двух юношей до нас – готовили по сходной методике, заставляя с самого раннего детства выдумывать предельно достоверных персонажей и затем объединяться с ними.
Конечно, методы обучения немного отличались из-за разницы характеров и темпераментов. Я, например, был полностью лишен авантюрных черт. Это позволило моему отцу с самых юных лет изолировать меня от внешних источников информации, а заодно и от общения со сверстниками – якобы из-за того, что в мире тогда свирепствовал вирус полиомиелита. При этом мне говорили, что воспитываюсь я так же, как и остальные дети. Поначалу меня даже уверяли, что в соответствии с последними веяниями современной педагогической науки двойники необходимы всего лишь для домашнего обучения разным школьным предметам.
– Изумительное скотство. Мне нравится.
– Знал, что ты оценишь. Благодаря влиянию Лис все дети до нас с тобой обладали уникальными способностями, и я не стал исключением. Особенно хорош я был в толковании Священного Писания.
Я уже собирался прокомментировать и эту информацию, но священник нетерпеливо отмахнулся.
– Мой отец был уверен, что именно его сыну удастся достичь того, чего не смогли остальные – ведь помимо богословия я преуспел еще и в том, как воссоединяться со своими двойниками вне независимости от их… как бы выразиться… нравственного бэкграунда. Более того, я достиг в этом таких успехов, что стал первым в роду Стоунов, кому рассказали и о заклятии, и обо всем, что с ним было связано. Принимая во внимание мою одержимость добродетелью и всем вот этим, мой отец начал целенаправленно готовить меня к тому, что мое альтер-эго окажется совсем не ангелом. Мы и предположить тогда не могли, как оно выйдет на самом деле!
Священник сокрушенно покачал головой.
– Когда мне исполнилось восемнадцать, в двери нашего дома постучалась Опаловая Лиса. Мы ждали ее и приняли, как члена семьи. А дальше, как я и говорил, произошло нечто неожиданное. До нее никто из Лис не обращал на юношей никакого внимания, хотя еще Эдуардо выдвинул гипотезу, что Лису можно убедить помочь воссоединению, обольстив ее. Он считал, что Лиса не сможет устоять, если осознание наследника будет достаточно ярким. Эдуардо называл эту яркость «огнем знания».
Трудно сказать, горел ли во мне этот огонь в столь раннем возрасте, но каким-то образом я сумел растопить лед. Вскоре между нами вспыхнули… м-м…
– Я понял. Вы, наверно, уже и забыли, как оно было, но замените мысленно эту парочку на взрослого мужчину в женском платье и семилетнего мальчика…
– Дело в том, что для описания того типа отношений, которые у нас тогда сложились, вообще невозможно применить… знакомые нам определения… Однако, учитывая, что нечто подобное произошло и в твоей жизни… необходимости в этом… нет…
Последние слова священник произносил так, будто из него выкачали воздух. Даже сейчас я не решился посмотреть в сторону… Фло, но всем телом чувствовал, что она сверлит меня своими убийственно ледяными глазами.
– Спустя примерно год мы с ней сбежали… как это было и с тобой, мой отец очень давил на меня… а затем по Нью-Йорку прокатилась целая волна кошмарных преступлений… которую совершала юная пара… да, юная… пара… девушка подходила… под описание Опаловой Лисы… а вот с парнем все было куда сложнее… То он выглядел в точности, как я, то становился вообще на меня непохожим… такого малю-ю-юсенького росточка… короче ты был прав, один в один доктор Джекилл и этот… не помню уже… страшненький такой…
– Эй, прекратите умирать! Что было дальше?
– А потом… прошло не помню сколько… прилично… и родился ты… у этой твоей… тети Джулии, – священник вдруг захохотал, как безумный, – и того, второго… – Он еле выговаривал слова, давясь от смеха. – Вот в кого ты такой коротышка…
– Подытожим, – резко перебил я его. – «Тетя Джулия» – моя мать, она же Опаловая Лиса; вон тот неказистый маломерок –ваше злое альтер-эго, он же Отставной Отец Всего Сущего, он же и мой отец; вы – предпоследний, непонятно почему выживший наследник. А теперь живо выкладывайте: как вам удалось уцелеть?
– Господи, парень, неужели ты так ничего и не понял? Да не знаю я… как мне удалось уцелеть… Я даже не знаю, удалось ли! Может быть, ты видишь и слышишь меня только потому, что она рядом… и ты теперь можешь видеть и слышать то, чего больше нет, – его речь с каждым словом становилась все тише, все неразборчивее, – а может… никогда и не было…
Я вдруг понял, что священника в самом прямом смысле больше нет за столом, как нет и поверенного, самого стола или комнаты, а слова эти просто звучат в моем уме, – в том уме, который я, как ни пытался, больше не мог отличить от этих самых слов – ведь, кроме них, ничего другого больше и не существовало…