На резонный вопрос о том, как такое вообще могло прийти мне в голову, сейчас мне было бы проще ответить от обратного. Поскольку в итоге выяснилось, что я почти угадал, следовательно, косвенно подтверждались слова поверенного о том, что в присутствии Лис у Стоунов обострялась интуиция (я даже заметить не успел, когда мысль о принадлежности к этому славному роду перестала меня удивлять).
Но тогда мне от этого было не легче. Я должен был срочно что-то предпринять – несмотря на то, что меня сковывала странная, несвойственная мне нерешительность – или страх, если начистоту. В тех редких случаях, когда нечто подобное происходило со мной, я, как уже было говорено, просто ожидал, когда ситуация сама сделает за меня свой выбор.
Ждать пришлось совсем недолго. Однажды, после одной из шумных вечеринок мы возвращались домой в моей машине. Я, как обычно, размышлял о том, а не пора ли мне уже полностью отказаться от действия, как такового, и провести остаток жизни в относительно уединенном созерцании (денег на двадцатикомнатную келью с личным поваром и дворецким мне уже хватало). И вдруг Фло очень спокойно произнесла:
– Я хочу, чтобы ты застрелил Луку.
Когда огромный черный «Эскалейд» в час ночи резко и без видимой причины вдруг тормозит посредине Лексингтон-авеню, его хозяин может узнать о своей мамочке-убийце такие подробности, которые даже она сама была бы не слишком рада увидеть в своем полицейском досье. Но я тогда официально числился сиротою, и мне было по боку.
– Что? – спросил я, не обращая внимания на истошный гул клаксонов позади.
– Я хочу, чтобы ты застрелил Луку, – повторила она, но медленнее и четче.
«Дождался», – устало подумал я.
Нажав на газ, я свернул на тихую Пятьдесят вторую и пристроился у обочины.
– Так, крошка. Я даже не буду спрашивать тебя о том, чем он это заслужил. А не буду потому, что мы с тобой прекрасно знаем: когда ты начинаешь строить кому-то глазки…
– Ответь сразу: ты собираешься это сделать?
Помолчав, я осторожно поинтересовался:
– Ты понимаешь, кто он? Чей он сын?
– Мне все равно.
– Тогда спрошу по-другому: учитывая, кто его отец, отдаешь ли ты себе отчет, что прикончив Луку, мне, возможно, придется перебить их всех? Ну то есть натурально – всех до последнего?
– Да, отдаю.
– Отда… То есть ты – да отсохнут и отвалятся мои уши – готова допустить мысль о поголовном истреблении гребанных итальяшек как вида только потому, что один из них не удержался и разок ущипнул тебя за задницу? Ты совсем рехнулась, дорогая?!
Вместо ответа Фло просто посмотрела на меня долгим, задумчивым взглядом, которым обычно заканчивался любой наш с ней разговор, если разговор этот отступал от скрипта, о существовании которого было ведомо ей одной. Меня так и подмывало сказать: «Дай мне десять минут!» – но мы, Чепино, с давних пор славились своей железной выдержкой.
– Хорошо. Дай мне сутки, чтобы все обдумать, ладно?
Фло не ответила. Пока мы возвращались, я опасался смотреть в ее сторону. Мне не хотелось, чтобы она подумала, будто я колеблюсь. У меня не хватило смелости даже на то, чтобы проклинать себя за малодушие – ведь она умела мгновенно улавливать любые перемены моего настроения. В жирных скобках отмечу, что причина моего триумфа на этом фестивале трусости виделась мне тогда вовсе не в согласии обдумать ее чудовищное требование, а в моем отказе прямо сию же секунду начать смертельную битву с одной из самых грозных преступных группировок на Земле!
Не помню, как мы провели следующий день, но ровно в полночь я отключил телефон, попросил ее отключить свой, и посвятил ее в свой свеженький, с пылу с жару, план, в финале которого Сосунок, прикованный розовыми наручниками к Энди и Сэмми умоляет Фло простить ее, но все равно гибнет, изрешеченный моими пулями, а мы с нею оправляемся в Рио тратить деньги, которые я час спустя извлеку из потайного сейфа его отца. Я очень гордился своим планом и только немного опасался, что Фло придет в такой дикий восторг, что ненароком задушит меня в своих объятиях!
Она молча выслушала меня до конца, а потом заговорила. Всех ее слов я не расслышал, потому что их заглушил очень громкий стук моего сердца. Лишь одну фразу я запомнил навсегда:
– Я понимаю. Ты придумал это, исходя из своих представлений о возможном. Но если ты по-настоящему хочешь, чтобы мы оставались вместе, пора бы тебе уже совершить то, что совершить невозможно!