– Сэмми, Энди, сюда! И захватите полотенце! – крикнул он через плечо, и мои бывшие друзья поспешно направились к нам.
Уступив им место на лестнице, Генерал приказал:
– Быстро снимите с него всю одежду. И не лапайте слишком – народ же смотрит!
Сэмми достал нож и со злобой принялся срезать с меня мокрую рубашку, джинсы и трусы, а Энди, взяв пульт у Генерала, поднял меня и снял кроссовки и носки. Затем Сэмми, встав на край чана, стал грубо обтирать меня полотенцем.
– Еще выше подними, чтобы он к воде не прикасался, – продолжал давать указания Генерал.
Смысл этого приказа был мне ясен, потому что теперь я и не поднимая головы видел, что крюк, к которому они меня привязали, был соединен с электрическим проводом.
– Думаю, тебе будет приятно узнать, что кое-кто из наших с тобой общих знакомых настаивал именно на этой части! – возбужденно прокричал Генерал снизу. – Сейчас мы с тобой немного потанцуем. Арти, музыку!
Пока Арти Вольпини, когда-то давно гревший руки на продаже краденных автомобильных стерео и поэтому считавшийся крупным спецом по всякой электронике, безуспешно возился с бумбоксом, я все с тем же безразличием заметил, что мой ум наконец-то начал наполняться потоками мыслей парней.
«Топили-то вы беспомощного щенка, а на поверхность выбрался сам Джейсон Момоа, – апатично подумал я, – да только что с того? Можно было бы заставить их завернуть меня в чистое сухое полотенце и на руках отнести прямиком в финскую парную. С девочками и коксом. Лет через сорок, глядишь… Понял? Потому-то она и настаивала именно на этой части… Арти, да вот же эта кнопка, устрица ты криворукая!»
Арти находит наконец нужную кнопку, и звучит музыка. Разумеется, это «Мамбо итальяно». Генерал завладевает пультом и в неистовой ажитации давит на тумблер под джойстиком. Невыносимая боль пронзает меня. Я пытаюсь ей сопротивляться, но боль настолько сильна, что о сопротивлении не может идти речи. Я поддаюсь ей – это не помогает; я уступаю ей еще – безрезультатно; отдаю ей на откуп свое тело, но боль только усиливается; я окончательно сдаюсь, рублю себя на мелкие куски и подношу их моей победительнице – но она с презрением отвергает мое кровавое подношение.
Тогда я выдавливаю из кусков чистую кровь, наливаю ее в золотую чашу и с низким поклоном подношу ее тебе, моя свирепая госпожа. Сменив гнев на милость, ты принимаешь мой дар, пьешь долго, с наслаждением; затем в безумном порыве отшвыриваешь чашу и заходишься в грозном экстатическом танце – дикая, нагая, страшная! Кажется, что больше я тебе не нужен; кажется, что мною уже все и так отдано без остатка; кажется, что на этот раз мне точно конец; но я откуда-то знаю, что тебе не обойтись без чего-то, что я все же сумел спрятать, уберечь от тебя.
Ты подхватываешь меня и кружишь, кружишь, постепенно продвигаясь от дальнего края необозримой, ослепительно лучезарной сферы к самому ее центру; и только я один знаю, где этот центр находится, но только ты одна знаешь, как до него добраться; мы проносимся мимо оцепенелых фантомов, безучастно наблюдающих за нами, и в каждом из них я узнаю себя, ведь все они – мои пустые оболочки из разных времен, сброшенные мною потому, что я точно знаю – там они мне уже не пригодятся; и хоть кружимся мы в разных направлениях – ты направо, я налево, — но наши бесплотные, напоенные чистейшей силой тела уже стали частями неделимого целого, и больше нет всех этих «направо» или «налево», нет «вверх» или «вниз» – отныне, куда бы мы с тобою не направлялись, это все равно будет неминуемым возвращением друг к другу и к самим себе.
Мы кружимся все медленнее и медленнее, и в какой-то момент понимаем, что кружимся не мы, а нечто внутри нас; и больше всего на свете мы боимся дать неосторожное определение этому кружащемуся нечто и особенно тому, вокруг чего оно кружится; боимся, потому уверены: обозначив, мы сразу это потеряем, потеряем навсегда; нам достаточно знания, что прямо сейчас и прямо здесь рождается тишина и едва слышно бьется угасающий пульс мира.
И когда медленное кружение окончательно растворяется в неподвижности, как снег без остатка растворяется на поверхности безмолвных, сумрачных вод, я осознаю, что наконец нашел то, чего так долго жаждал, искал – но искал без тебя, любовь моя; искал с той поры, как появился из ниоткуда на том корабле, и оставался один, пока не придумал его, а потом и тебя, любимая; придумал для того, чтобы мне не было так невыносимо одиноко в моем долгом путешествии из центра в центр; но теперь, когда это путешествие подошло к концу, а мои наполненные мглою и беззвучием хамелеоновы глаза ясно видят все то, что раньше было скрыто, нам пришла пора расстаться…