– О, не торопись, дорогой мой пресвитер. У нас с тобой есть крупное преимущество – о будущем нам больше волноваться не придется! Если я что-нибудь и могу тебе твердо пообещать, так это как раз ту самую вечность; а вечность, как ты понимаешь – она вне времени!
Священник что-то пробурчал, собираясь с мыслями. Я решил ему помочь:
– И раз уж с будущим и прошлым мы разобрались, значит, ваш вопрос касается того настоящего, что я вам даровал?
– Да. И нет… – Я впервые заметил, что он умеет волноваться.
– Что ты там блеешь, милейший? «Безгласен, как агнец перед стригущим его»! Отверзай-ка свои уста, а не то…
– …то есть нет – больше уже нет! Я вдруг понял, что ни будущее, ни тем более прошлое меня тоже не интересует! Ха-ха-ха! – засмеялся он истерически. – Очень просто: раз уж все это история, сюжет, то, стало быть, прошлое – это всего лишь предыстория, или, говоря еще конкретнее – завязка. Ведь так оно и было задумано? Верно?
– Верно, верно, – попытался я его хоть немного угомонить. – Кстати, почему это вдруг оказалось для тебя прямо такой уж новостью? Разве та ваша небылица с проклятием не приводит нас ровно к такому же выводу? Небылица, в которую я, кстати сказать, до сих пор…
– А раз это завязка, – снова перебил он меня, – то она, по твоему замыслу, должна объяснить то, что творится там, внизу, прямо сейчас? Правильно?
– Да, примерно так.
– Вот это-то у меня в голове никак и не укладывается!
– Ну, что там еще у тебя в голове не укладывается? – Даже на расстоянии дом все еще каким-то образом мешал мне прочесть его мысли.
– Мальчик мой! Я сейчас скажу тебе, что меня смущает… на самом деле…
Тут я понял, что услышу сейчас нечто не совсем приятное.
– Да, верно, – продолжал он, – я священник, жрец – как тебе угодно… И снова вынужден признать твою правоту: учитывая, какое омерзение я испытываю к тому, чем мне приходится заниматься каждый день, в твои жрецы я подвизался отнюдь не по своей доброй воле. Если – подчеркиваю – если ты и есть тот, кто дал мне эту работу, то спасибо, что не позволил мне самостоятельно ступить на эту ужасную стезю! Уверен, что в той жизни – той, что я жил до начала этого отвратительного цирка, который ты словно бы в злую насмешку над здравым смыслом и собою же самим отважился обозвать словом «мир», – так вот в той жизни я наверняка занимался чем-то куда более полезным!
Его голос дрожал от дикого возбуждения.
– Возможно, я пас волов; не исключаю, что пасли меня, и я трясся мелкой дрожью, слушая, как пастух точит свой ржавый топор; допускаю, что был всего лишь мышью и убегал, спасаясь от тяжелых воловьих копыт; а может вообще статься, что я был червем, ползал на брюхе и прятался в воловьем помете, чтобы уберечься от той мыши – но зато бог меня миловал объяснять этим тыквоголовым болванам логику и мотивы, в соответствии с которыми ты – если, повторюсь в четвертый и последний раз, это был ты – фонтанировал потоками необъяснимых – да что там, попросту кошмарных решений!
Он сорвал со своей головы кардинальскую шапку и, отшвырнув ее подальше, вскочил, исступленно тыча в меня пальцем:
– Вряд ли даже тебе под силу вообразить, каких трудов мне стоило скармливать моей пастве самые твои безумные головоломки! Взять хоть ту же историю с ковчегом – историю, в которую каждый деревенский полуумок при каждом удобном случае норовит ткнуть меня носом, как обгадившегося котенка! Мне приходилось лгать, передергивать факты, выдумывать изречения, приписывая их несуществующим авторитетам. Ежедневно я пополнял список твоих заповедей десятками, сотнями, тысячами новых! И я молил… да, молился, чтобы ни у кого из них не достало смекалки проверить, что же на самом деле было написано в тех никем и никогда не написанных книгах, которые я постоянно цитировал, ни на час, ни на мгновенье не переставая размышлять вот о чем: чего ради кому-то может понадобиться вникать в какие-то там завязки? Тем более кому-то вроде меня – тому, кто пока еще каким-то невероятным чудом сохранил мизерную толику здравого ума и незапятнанной совести, хотя знает, всегда знал и, разрази меня гром, ни за что уже не сможет вытравить из своей несчастной памяти, – он со всей силы ударил себя в грудь, – что весь этот так называемый «мир» является ничем иным, как разнузданными бреднями паталогического сознания одного… впрочем, лучше оставим это… – проговорил он упавшим голосом и обессилено опустился на свое ненадежное сидение.
– Советую все же выговориться, падре, – участливо посоветовал я, когда священник умолк. – Глядишь, и полегчало бы.