– О, не сомневайся. Придет время, и я…
– Погоди. Давай проверим, дорогой мой, уследил ли я за направлением твоей путанной мысли. Итак, мне показалось, или речь и вправду шла о том, что в моем мире ты заметил один или два укрывшихся от всех остальных изъяна и теперь с присущей тебе деликатностью осведомляешься, почему же я сразу не придумал нечто безупречное настолько, чтобы мне не пришлось потом сочинять еще и парочку побочных историй, оправдывающих ту мою легкую невнимательность?
Зрачки священника расширились то ли от негодования, то ли от удивления.
– Вот что, аббат: советую как можно скорее вернуть глазные яблоки в их исходное положение. Если уж ты так напыжился из-за того, что я уже сказал, то даю гарантию: ты и минуты не протянешь, когда услышишь то, что я только собираюсь тебе выложить. Готов?
Готовности не наблюдалось, но выбора у меня уже не было.
– Тебе первому, чернец, – вздохнув, начал я, – возвещу эту скорбную весть. Когда наш разговор будет закончен, и ты, и всё, что ты видишь, перестанет существовать. Молчи! – резко прервал я священника, открывшего было рот. – Мною было услышано достаточно.
Издалека, со стороны Вашингтона, что-то громыхнуло. Затем все стихло, и установилась ужасная, давящая на уши тишина. Я посмотрел на своего собеседника. Он был явно напуган.
– Не правда ли, иронично, что единственный, кто еще мог бы отговорить меня от этого, ненавидит мое создание больше всех остальных? – спросил я его.
Он промолчал, словно позабыв все слова. Его бил сильный озноб. Снова раздался грохот. Теперь его источник находился гораздо ближе, на Атлантическом побережье. Отсюда, с облаков, десятки тысяч крошечных человечков, в ужасе разбегавшихся в разные стороны, походили на тех, кому не мешало бы перенять у муравьев манеру разбегаться организованно и никуда не торопясь, а главное – перестать питать иллюзии насчет своего безоблачного будущего! Священник проворно бухнулся на колени и молитвенно протянул ко мне руки:
– Умоляю, не губи этих несчастных!
– Видишь? Вот она, цена твоей преданности! Что-то упало, и ты меня зауважал. Прямо как в фильме с Лесли Нельсоном, только наоборот. И это определенно не то же самое, что я имел в виду, говоря о смирении!
– Прошу тебя! Я буду почтителен… я…
– Да пойми, игумен: дело уже совсем не в том, будешь ли ты почтителен! Твоя ненависть так и не дала тебе понять главного: пускай почти все, что ты сказал – чистая правда, но мой мир даже близко не таков, каким он тебе представлялся!
Он поднял глаза и посмотрел на меня с отчаянием – но и с надеждой.
– Наверное, ты ждешь от меня уверений, что даже несмотря на все его несовершенство, он все же был достаточно хорош для вас, людишек? Напрасно. Заруби на носу, и пусть это осознание скрасит последние твои минуты: мне удалось сотворить нечто гораздо лучшее чего-то просто достаточно хорошего. Этот мир бесконечно, невообразимо совершенен!
Священник отшатнулся, словно от удара током, и уставился на меня, словно пытаясь понять, действительно ли эти слова слетели с моего языка?
– Что, не ожидал? Повторяю: мой мир не просто лишен каких-либо существенных изъянов, нет. Он совершенен абсолютно – то есть совершенен настолько, что не существует – ибо исходя из самого принципа его устройства существовать просто не может! – никаких слов, никаких определений, никаких метафор, гипербол, аналогий, коррелятов…
Я устало замолчал.
– Но довольно. Ты уже получил ответы на все мыслимые вопросы, и твое время вышло. Я слышу трубный голос того, Кто Есмь Испытующий Сердца И Внутренности, и узнаю я голос сей, потому что он – мой; и вижу престол небесный, и радугу вокруг него, подобную смарагду, и четырех животных вижу, очей исполненных, и семь вожженных светильников; и вижу книгу в деснице моей, скрепленную семью печатями, что совсем скоро одна за одной падут к ногам моим! Говори без промедления: известно ли тебе, как и зачем этот мир был создан? – возгласил я громогласно, и снизу полыхнул пожар, окрасив все на сотни миль вокруг золотом и кровью.
– Смею предположить, что да, – удовлетворенно ответил священник, не спеша поднялся, сел на прежнее место и вальяжно откинулся на облачную спинку. – Вот теперь-то мне определенно это известно!
Глава 49
В которой сын станет отцом сына своего отца
– Видишь ли, – неторопливо продолжил он, сразу же развеяв мои последние сомнения в том, что и его истерика, и его смирение, и даже его забота о тех, кому там, внизу, приходилось сейчас жарковато, были всего лишь очередным подлым притворством, – видишь ли, я, в отличие от твоего отца, с самого начала подозревал, что никакой он тебе не отец, а появление в доме последней Лисы мы каким-то необычайным образом проморгали.