– Ты невнимательно прочел мануал, Кэл. В его мире избавиться от зла можно лишь одним способом.
– Каким, Лу?
– Полностью искоренив добро.
– Хочешь сказать, что если он вовремя шлепнул мисс Джоли по ее тугой попе, когда она только собиралась утереть слезки кхмерскому ангелочку на передержке, то и Пол Пот не устроил бы свою пляску смерти на костях выпускников субтропического Итона?
– Иного пути нет, Кэл.
– Хорошо, допустим. Но почему «ковчег»?
– Если помнишь, так я в шутку называл ту деревянную коробку, в которой лежала его шхуна.
– То есть он принял одно за другое?
– Да. Дети часто так делают.
– А ты сам-то этот «ковчег» откуда взял, Лу?
– Что это с тобой, Кэл? Из его книги, конечно.
– Причина и следствие, Лу?
– Следствие и причина, Кэл. Весьма примечателен выбор пассажиров для первого и последнего рейса этого «ковчега»: старый мелочный тиран-алкаш; два сына, взявших в пожизненное рабство своего третьего брата; их жены-замарашки, с восхищением глядевшие на все это свинство; куча животных, часть которых служила кормом остальным… Не правда ли, больше похоже на описание самого обычного дня из жизни какой-нибудь фермы в Южной Каролине, но не корабля, набитого праведниками?
А все потому, что никакого наказания для нарушителей заповедей, которых тогда и придумано-то не было, и тем более никакого «спасения» и не предполагалось! Кого и от чего нужно было спасать, если сам он и был тогда всем миром, а все «создание» происходило исключительно в его воображении?
Загадка кажется тем еще твердым орешком, но если мы вспомним о выводе, к которому он пришел за день до того, как придумал людей – выводе о том, к каким страшным последствиям привела его одержимость идеей во что бы то ни стало оставаться в самом центре всего им созданного, то все становится довольно очевидным: ковчег был задуман не для спасения, а для побега – его побега! Он предпочел уйти в тень, по крайней мере до тех пор, пока принцип смерти не станет ему полностью ясен. И побег этот стал способом, которым этот хитрец убрал себя из всех уравнений, где лишь ему одному отводилась роль константы…
– Получается, он сбежал от самого себя? Нечто вроде эскапизма наоборот? То, для чего даже он сам не нашел названия?
– Нет, Кэл. Скорее, мы тут имеем дело с сильно прокачанной версией эскапизма. Ведь куда бы он не бежал, как бы он смог оказаться снаружи себя же самого? На берегу вместе с ним остались лишь самые прекрасные, мудрые и благородные из созданных им существ – феи, единороги и драконы, а на тот корабль он посадил самых невзрачных, тупых и назойливых – вроде чихуахуа или Джеймса Кордена…
1. Сошлись на первоисточник, Рон, может и пронесет! (Прим. авт.)
Глава 52
В которой я получаю дельный совет
«…не то, не то, не то, не то…» – монотонно повторяет и повторяет голос. Лишь когда Млечный Путь окончательно скрывается из виду, я разрешаю себе дать волю «чувствам» и ору – ору так громко, что галактики, которые я машинально продолжаю громоздить, чтобы избавиться от душераздирающих воспоминаний, разлетаются от меня во все стороны.
«Если дело было только в них, в воспоминаниях! Все мое тело – о да, теперь я точно знаю, что у меня тоже есть тело! – сплошь состоит из одной жуткой… боли? Да, иначе и не скажешь… б-о-л-и…»
«Но зачем тебе нужна эта «боль»?» – спрашивает голос.
«Затем, что без боли на небо мне уже не попасть. Метафорической боли расставания с тем, что однажды стало для меня дорогим. Но сначала я должен испытать физический эквивалент этой боли, ее слабое подобие. Назову это „чистилищем“».
«Уже?» – Я не успеваю поставить знак вопроса в конце этого нового слова, как прежде неразрывная ткань времени окончательно разделяется на «прошлое», «настоящее» и «будущее». – «Метафорической»? «Расставания»? «Однажды»? «Стало»? «Дорогим»? «Сначала»? «Должен»? «Испытать»? «Физический»? «Эквивалент»? «Подобие»? «Собирался»?
В трех временах понятия плодятся с утроенной скоростью, все сильнее отдаляя перспективу моего возвращения. А еще я вдруг осознаю, что побег из «центра» вселенной, роль которого была отведена мною Земле – это абсолютно никуда не ведущий путь утраты и мрака. Одновременно я понимаю, что с «рождением» и «смертью» произошло то же самое, что и со «светом» и «тьмой»: со вторым я так и не смог смириться лишь потому, что ранее одобрил первое, меж тем, как сама смерть, равно как и «утрата» или «мрак», совершенно ничем не «хуже» или «лучше».