Тогда я пытаюсь взглянуть на смерть по-другому, непредвзято – но и это оказывается не так-то просто. С болью или без нее, но небесная твердь, еще утром представлявшаяся мне домом родным, внезапно для меня самого обернулась недосягаемой твердыней! Ну да, сейчас мне ясно, что любые предвзятые идеи со временем обязательно станут «злом». Что проку? Каким бы важным не казалось мне это открытие, оно сразу же становится очередной предвзятой идеей!
Со все возрастающим беспокойством я наблюдаю за возникновением ужасающего парадокса: смерть, недавно еще служившая естественными вратами в вечность, теперь ведет в темное забвение, наполненное злобными идеями-призраками – но тут до меня доходит, что я только что создал «преисподнюю» как альтернативу небесам, одним неосторожным словом превратив их из единственно возможной цели в одну из бесчисленных альтернатив!
«И ведь больше уже не разрушишь, – оторопело думаю я. – В вакууме идей любая раз высказанная гипотеза приобретает статус ветхозаветного закона!»
Эта мысль приводит меня в такое отчаяние, что я твердо решаю покончить со всем этим. Я нахожу ближайшую туманность, сворачиваюсь клубком и жду наступления конца. «Просто не трогай это!» – произносит голос перед тем, как…
Глава 53
В которой я постигаю все тонкости Страшного Судопроизводства
– «Не трогай это» — простите, но не то же ли это самое, что «не создавай»; «не разрушай»; «не улучшай»; «не изменяй»; наконец, просто «оставь, как есть»? – проговорил Великий инквизитор и умолк.
Будучи великолепным манипулятором, он очень хорошо выучился использовать паузы так, чтобы у присяжных пропали последние сомнения в виновности подсудимого. Закончив отсчет, он заговорил вновь, слегка подвывая для пущего эффекта:
– «Не трогай это!» Впервые прозвучали три слова, которые можно было бы принять за что-то хотя бы отдаленно напоминающее план. Давайте же зададимся вопросом: а что случилось бы, если бы этот господин все-таки решил своему плану последовать?
Великий инквизитор сделал еще одну паузу и, обернувшись к присяжным вполоборота – при этом полы его красной сутаны театрально взметнулись, – указал пухлым пальцем на меня. Удовлетворенный достигнутым эффектом, он повернулся обратно к своим слушателям; неторопливо выпростал руки из длинных рукавов; приподнял кардинальскую шапку и задумчиво пригладил растрепавшееся длинные волосы. Затем он нахлобучил шапку обратно и вдруг пронзительно возопил:
– Ничего! Ничего – вот мой ответ! Ни-че-го!!! Не было бы этого процесса, потому что не было бы преступления! И подсудимого не было бы, потому что не было бы жертв! И вины бы не было, потому не было бы стыда; и страха не было бы, потому что не было бы боли; не было бы отчаяния, потому что не было бы надежды; не было бы смерти, потому что не было бы рождения; не было бы зла, потому что не было бы добра; не было бы ада, потому что не было бы рая; не было бы абсолютно ничего из всего этого – если бы, если бы те слова, что на короткий миг всем нам показались годным планом, на самом деле были им!
Великий инквизитор снова замолчал и застыл у скамьи с присяжными, упершись обеими руками в деревянное ограждение.
С самого начала процесса и вплоть до этого момента я не особо на него рассчитывал. Если уж мне, несмотря на все мои старания, не удалось поколебать веру этих людей в предикат безотносительной ценности земного существования, то куда там этому ряженному фигляру?
Но достаточно было взглянуть на моего адвоката, и надежда вспыхнула с новой силой! И без того маленький, теперь он казался еще меньше, сидел съежившись, как морская звезда под солнцем, и не сводил глаз с присяжных, от которых сейчас зависела его репутация – и моя несносная жизнь.
– Боже мой… только не… – прошептал он.
Я тоже посмотрел на них и побелел: скамьи за ограждением вдруг раздались вперед, назад, в стороны, ввысь, и предо мною предстали уже не двенадцать человек, а двенадцать колен израилевых, выстроенные нескончаемыми, идеально прямыми колоннами. Колонны эти уходили далеко за пределы видимого, постепенно растворяясь в мягком лучезарно-лазоревом свете. Ужасным же было то, что эта самая лучезарность никоим образом не отражалась на лицах этих людей. Темны они были, эти лица, темны и мертвенно неподвижны. Только их глаза, направленные на меня, горели лютой, обжигающей ненавистью!
Не в силах выдержать этот взгляд я отвернулся, но позади увидел нечто такое, от чего меня чуть не вывернуло наизнанку. Там были уже не колонны, но безбрежный океан ненавидящих глаз. Вдалеке, как крохотный островок надежды, возвышалась та самая гора, и на ее вершине… нет, это был не трон, не престол; это даже не крест, а ведь…