Трудно сказать, сколько он длится, этот миг, но под конец всё вокруг растворяется в тишине и остаемся только я и ее глаза. Они влекут, вбирают в себя, и я не сопротивляюсь; наоборот, я медленно бреду навстречу – медленно, потому что меня засасывает в эту вязкую тишину; но я продолжаю идти, пока дверь, за которой меня ждет сладкая погибель и которую я теперь вижу в ее кроваво-карих зрачках, не закрылась передо мной навсегда; бреду, вязну, выбираюсь и снова вязну; и конечно, не успеваю я совсем чуть-чуть и больше уже не вижу никакой двери – передо мною лишь стылое зеркало ее громадных зрачков, и в этом зеркале и мои великолепные латы, и мое перепачканное кровью бесстрастное лицо выглядят так жалко, что впервые за всю мою жизнь мне хочется хотя бы немного ослабить путы ненависти к себе, которые я так долго прятал под броней из гнева и спокойствия, и зарыдать, чтобы излить, извергнуть из себя и эту ненависть, и этот гнев, и этот покой; но я знаю, что ничего подобного мне не позволит сделать моя гордость, да и уже слишком поздно, потому что кроме своего отражения я вижу стоящий за моей спиной на горе… – нет, не крест, ведь даже крест не исключал продолжения в виде непреходящей муки за свершенное над нею, над ними всеми; это виселица, венчающая гору из слипшейся протухшей плоти – гору, которую я сотворил только для того, чтобы найти это заветное место у ее подножия; и сейчас мне хорошо видно, что лестница, ведущая к виселице, состоит вовсе не из бабочек, а из огромных трупных…
– Кому суждено быть повешенным, тот не утонет? – шепчет поверенный, и его шепот звучит так громко, что хочется заткнуть уши.
– Не надо всего этого. Зачем? Я виновен. Просто казните меня!
– И ты надеешься искупить это своей смертью? Глупец! Забвение, будь оно возможно, стало бы для тебя наградой – не искуплением! Это и есть вечность. Просто признай ее! Признай – и отпусти!
«Признай – и отпусти!» – стройно вторит ему людской океан.
«Не хочу ничего признавать, – в полном отупении думаю я. – Что еще мне нужно сотворить, чтобы заслужить казни? Хорошо. Просто закрою глаза и подожду».
И так и сделал.
– Ты вечность собрался переждать? Господи, да что же за напасть такая! – стонет адвокат.
А Великий инквизитор между тем продолжает свою обвинительную речь, будто и не прерывался:
– …да, многоуважаемые дамы и господа присяжные! Все, что требовалось, чтобы избавить всех нас от этой пытки, которую сидящий перед вами тип назвал «жизнью», это последовать своему же совету: «Не трогай это!»
Если помните, в начале процесса я обещал ответить на вопрос – «как»? Как именно четырехлетний отрок создал нашу с вами Вселенную? Ведь вместе с бытием ему пришлось бы создать и законы этого бытия – а один из самых главных, самых бесспорных его законов таков: если взять бесконечное количество четырехлеток и снабдить их соответствующим количеством печатных машинок, то через бесконечное количество времени вместо «Гамлета» мы в лучшем случае получим рассказ про храброго пингвина, который с помощью волшебства и карате превращает плохого робота в пудинг!
Но только вот разумно ли мерить его свершения, основываясь на ваших критериях успешности? Что там? «Построить дом, посадить дерево, родить сына»? И на все про все лет семьдесят – и то, если очень повезет? Почему же тогда в ваших пантеонах не нашлось места, к примеру, сусликам или бобрам? А вам не приходило на ум, что и критерии эти были вам навязаны сознательно с определенным умыслом: весь ваш скепсис по поводу «как» должен был заслонить от вас тот самый, единственный, по-настоящему важный вопрос: «зачем»?
Я обязательно отвечу на него, но перед этим еще раз напомню вам о двух фактах, неопровержимо доказанных мною в ходе этого процесса. Факт первый: даже сам подсудимый не отрицает, что так называемая «смерть» – это всего лишь одно из его измышлений, которым несть числа! Факт второй: этот субъект проговорился – мы все это слышали! – что до такой степени, хм… неприятной эта инсинуация стала только после того, как не сумев найти верного способа исправить свершенное, он сам же и отказался ее признать! И что же дают нам эти два факта вместе? Они, дамы и господа присяжные, дают искомый нами мотив; причину, по которой все мы тогда оказались насильно помещены в эти кошмарные застенки!