А теперь я настоятельно рекомендую приставам быть настороже, потому от услышанного многие из присутствующих могут вторично потерять голову. Взгляните еще раз на те развалины внизу, и скажите: что, как вам кажется, вы видите? Нет, сперва я скажу вам, чего вы не видите: это вовсе не ваш дом, не «отчизна», не какие-то дурацкие «пенаты», и уж подавно это никакой, упаси господи, не «фатерлянд» – ибо кто в здравом рассудке счел бы родиной это феноменально примитивное, чудовищно вульгарное, удручающе никчемное и умопомрачительно бессмысленное скопище тлена, дикости, скверны, блуда, похабщины и всяческой мерзости, что подобно едкой плесени распространилась куда глубже и дальше, чем может вообразить хоть одно вменяемое человеческое существо?
Там внизу, дамы и господа, даже не остатки тюрьмы, как полагали те немногие провидцы, которых не смогла ввести в заблуждение сферическая, так сказать, конфигурация этого каземата. Перед вами, достопочтеннейшие, полузатопленные и догорающие руины гигантской лаборатории!
Да, ваш слух не обманывает вас – лаборатории! Лаборатории, в которой изобретались такие методы истязаний, что узрев их сам доктор Мендель выколол бы себе от зависти глаза! Лаборатории, где этот кровожадный маньяк, одновременно и панически боявшийся смерти, и малодушно вожделевший о ней, двадцать долгих лет измывался над вами, его подопытными морскими свинками, преследуя при этом двойную цель: он не только стремился во что бы то ни стало задумать, подготовить и осуществить самый безумный и изощренный сценарий вашего убийства, какой мог быть исторгнут из угрюмых пучин дефективного сознания этой, с позволения сказать, человекоподобной особи, но ему еще и требовалось убедиться, чтобы в его… — о, я отказываюсь брать грех на свою душу, назвав «душой» то пренаимерзейшее нечто, что все еще теплиться внутри скрюченного от страха тулова ярмарочного уродца! – чтобы в полусгнившем мозге этой гадостной твари при этом не была бы затронута ни одна, самая что ни на есть распоследняя струна!
И лишь когда он наконец понял, что не осталось уже ничего такого, и ему в его горячечном бреду померещилось, что раз уж даже смерть больше не страшит его, значит он наконец постиг и тайну самой жизни – тогда-то он и решил избавиться от вас за ненадобностью, как избавляются от…
Договорить ему не дали. Хотя силы натренированных легких Великого инквизитора до поры хватало, чтобы перекрывать вой, нараставший с каждым произнесенным им словом, запас этой силы все-таки был не бесконечен. Громкость этого воя вскоре достигла такого уровня, что казалось – ну вот же, вот, еще совсем немного, еще совсем чуть-чуть, и не только мои барабанные перепонки, но все мое тело разорвется на атомы!
«Ох… Может быть, хотя бы сейчас?!» – с надеждой подумал я.
Но вышло опять по-другому! Вой, достигнув крайней точки постепенно стал сходить на нет, и скоро стали слышны отдельные выкрики, сулящие мне… нет, не смерти…
«Бессмертия! Бессмертия!! Бессмертия!!!» – в исступленном изнеможении хрипели мои несостоявшиеся палачи. Великий инквизитор сел на свое место и насмешливо посмотрел на меня. Я уронил голову на руки. Все было кончено. Теперь уже точно навсегда.
– Не знаю, – сухо бросил мне адвокат, поднимаясь для последнего слова. – Я попробую, но сам же видишь…
Глава 54
В которой в деле наступит перелом
Он вышел вперед и застыл, дожидаясь наступления полной тишины. С большими пальцами, засунутыми в подмышечные вырезы жилета, и растопыренными локтями он напоминал нахохлившегося воробья. Постояв так с полминуты, он открыл рот – и вдруг сардонически захохотал:
– Ой, не могу, не могу… – вопил он, давясь от смеха.
Не знаю, этого ли он собирался достичь, но по рядам зрителей пробежали волны негодующего ропота.
– Дамы и господа, прошу вас! – заговорил он наконец, вернув себе способность издавать членораздельной звуки. – Я смеюсь вовсе не над вами! Я смеюсь над человеком, который пришел сегодня на этот суд, даже не удосужившись как следует подготовиться. И вы совершенно напрасно думаете, что речь идет о прокуроре – ибо тот, над кем я смеюсь, стоит сейчас прямо перед вами!
Адвокат понурил голову, как бы отдавая себя на справедливый народный суд.
– Вы спросите: «А как же вышло, что ты заявился сюда без речи?». Вся штука в том, что, когда я шел сюда, речь у меня была! Я ведь тоже, представьте себе, собирался рассказать вам об одной лаборатории, – он раздвинул полы воображаемой сутаны и сделал книксен. – Лаборатории, в которой мы, служители Фемиды, посвященные в таинства оккультной юриспруденции, двадцать с гаком лет изо дня в день варим один и тот же состав, одну и ту же весьма и весьма пахучую эссенцию, называемую «суррогатом истины»!