Я посидел еще некоторое время с закрытыми глаза, пытаясь справиться с приступами тошноты. Следовало как можно скорее ответить на три вопроса. Прежде всего: кто, черт побери, такая Лидия? Тетя взяла меня к себе после смерти моих родителей, когда мне было три, так? Затем я прожил у нее семь с половиной лет, о которых мало что помнил, кроме одного: я определенно был ее единственным живым родственником!
Далее: кто такой отец О’Брайен, который, как следовало из прочитанного, должен будет сыграть решающую роль в возможном обретении мною столь вожделенного статуса яппи? И, наконец, третье: а почему это меня тошнит?
Впрочем, ответ на последний вопрос показался мне очевидным. Это был страх, хотя страх, надо сказать, весьма труднообъяснимый. Нельзя же было всерьез подумать, что тетка и в самом деле не свихнулась, раз понаписала такое! Однако страх тоже может стать прекрасным советчиком, особенно, если вы собираетесь выкинуть что-нибудь идиотское.
«Что же тебя смущает? – спросил я сам у себя, – опять любопытство?» И сам же себе ответил: «К дьяволу – любопытство! Это жадность, дружище, и я намерен заполучить мои денежки!»
А вот это было уже кое-что, потому что жадность, в отличие от страха – простое, ясное и рациональное чувство, прочная основа, на которой можно было выстроить стратегию дальнейших действий. Но Трусливый Джо не сдавался: «Хороши же мы с тобой будем, если из-за нелепых фантазий сумасшедшей женщины начнем преследовать кого-то, с кем мы даже не знакомы, дабы убедить кого-то, кому не были представлены, в каком-то шизофреническом бреде!» А Джо Жадина решительно его перебил: «Заткнись, сопляк! Может, тетка и была с приветом, но эта ведьма собирается заграбастать наши деньги! Так что давай-ка поедем туда, и отнимем их у нее!»
И вот тут-то мне придется немного подпортить настроение моему дорогому читателю, готовому самонадеянно устремиться вслед за мной в погоню за миллионами покойной тетушки. Да-да, тебе, мой друг – и не надо тут недоуменно вертеть головой, ибо я смотрю сейчас прямо на тебя, несчастного вуайериста, мечтающего прокатится вместе со мной после предполагаемого получения мною жирного чека на шикарной яхте с красоткой в бикини. Тебя, мусолящего страницы моей книги своими влажными пухлыми пальчиками в нетерпеливом ожидании волшебного момента, когда бикини будет сброшено, и красотка удобно расположится на моем лице, обхватив своими нежными губками мой трепещущий от сладкой неги…
Эге-гей, друг мой, не так быстро! Спрячь-ка лучше пока свою мерзкую дрочильную помпу, больной ты сукин сын, поскольку тогда еще было совершенно непонятно, стоило ли мне срываться в Вирджинию за неделю до моей свадьбы именно с такой вот красоткой, у которой, скажу вам по большому секрету, стояла на приколе в Хэмптоне именно такая шикарная яхта! Поэтому вместо описания моих грядущих развлечений я собираюсь поделиться с тобой, жалкий извращенец, своими страхами, сомнениями, и даже — о боги! — смутными детскими воспоминаниями…
«Отчего же смутными, Джо, – спросят меня те две-три странноватые, чрезмерно любознательные личности, которые до сих пор не захлопнули в негодовании мою книжку и не выкинули ее на помойку, – отчего же смутными, если прошло всего-то пятнадцать лет?» И я отвечу: ну неужели вам самим не ясно, отчего? Зачем вы лезете ко мне со своими тупыми вопросами? Ну хорошо, объясню, раз уж вам интересно:
Вообще-то детские годы любого нормального человека тесно связаны с чередой болезненных, запредельно-интенсивных переживаний, воспоминания о которых сразу сорвали бы нас с катушек и отравили бы жизнь доктору П. Э. Лефковичу, Маунт-Киски, штат Нью-Йорк, специализирующемуся на лечении истерических психозов, не будь эти воспоминания намертво похоронены где-то глубоко внутри нас.
Некоторые умники, правда, утверждают совершенно обратное: мол, не запихай мы в подсознание кучу травмирующей нас ерунды, то стали бы все, как один, румяными жизнерадостными молодцами, бросающими мяч на тысячу ярдов, и лениво попивающими мартини, пока слуги ищут его среди секвой, растущих прямо у нас на участке. Да вот только вряд ли хоть кто-нибудь из этих демагогов смог бы легко ужиться с воспоминаниями вроде нижеследующих, не развлекаясь при этом вырезанием куском ржавой трубы свастик на своих собственных щеках:
Вы неподвижно лежите за деревом в лесу, прячась от Дункана и его дружков, и вдруг вам на голову прыгает белка; вы невольно вскрикиваете, обнаружив себя, и одновременно испустив все содержимое мочевого пузыря прямо в ваш любимый «Ливайс», который шили не для всяких там слабаков, а для ровных пацанов, о чем во весь голос объявляет Дункан, вытаскивая вас на поляну, где собрался весь ваш класс, и все присутствующие, в особенности девочки, покатываются со смеху, тыча пальцами в ваши мокрые штаны, пока, наконец, одна из них, та самая, в которую вы уже пару лет как безнадежно влюблены, сжалившись, не уводит вас к себе домой, чтобы вы могли постирать штаны и принять душ, и пока вы, стоя голым у нее в ванной и дрожа от ярости и унижения роетесь на полке для лекарств ее родителей, надеясь создать адскую смесь, которая вызовет мгновенную, но, предпочтительно, мучительную смерть, вдруг входит она, скидывает с себя всю одежду и нежно обнимает вас, но вы, вместо того, чтобы целиком отдаться новым и неожиданным для вас ощущениям, поглощены резкой болью, исходящей из области вашего уха, за которое крепко держится заскорузлой плотницкой ручищей внезапно появившийся на пороге ванной комнаты ее отец, и т.д., и т.п…