Итак, твое безличностное самосознание оставляет неисчислимые зацепки, прямо ведущие к состоянию, в котором любые так называемые бинарные оппозиции – «большое» и «малое», «хорошее» и «плохое», – воспринимаются едиными и нераздельными. Возврат к этому состоянию превратился в давно забытую тобой задачу. Вспоминание этой задачи вкупе с методами ее достижения олицетворяют твое мужское начало. Мудрость, или женский аспект этого единства, фактически никогда от него не отделявшийся, смягчает, питает и лелеет это мужское начало, чтобы в союзе с ним вновь слиться с тем самым бесконечным самосознающим…
– …и где-то ближе к концу этого бессмысленного словоизвержения летающие без трусов психованные девушки… Хотя погодите-ка… Мне показалось, или в этой куче гуано наконец обнаружилось рисовое зернышко смысла? Не пытаетесь ли вы намекнуть, что моя цель – слиться с Лидией? Если так, то часа три назад я уже чуть было не слился с нею, и если бы не вмешалась охрана, мы бы…
– У меня к тебе два вопроса. Первый: ты действительно думаешь, что от тебя ждут достижения какой-то определенной цели?
– Последовательность! Уж вас-то в ней точно не упрекнешь! Помните, как четыре секунды назад вы что-то там пели о давно забытой задаче?
– Ну, это как раз одна из тех задач, которые не решить, если не уметь отличить задачу от цели… Вообще, знаешь что? А может, это тебе как раз и следует делать? Может быть, в этом твоем маленьком персональном путешествии из конкретного в абстрактное тебе стоит перестать выбирать вовсе? Просто плыть по течению, соглашаясь с выбором, который ситуация делает за тебя? Может, это вообще единственно возможный для тебя способ снова занять свое законное место в самом центре мироздания, не позволяя глупым мыслям о собственной значимости стать твоим фетишем, а тем более чьей-то религией? Для начала попробуй достичь цели не пытаться ничего достичь!
– …и карета снова превратилась в тыкву, смысл исчез в бреде собачьем… Ладно… Что насчет второго вопроса?
– А второй, не менее важный вопрос звучит так: ты когда в последний раз занимался любовью, а не просто сексом?
Я замолчал, размышляя над его словами. У меня опять возникло ощущение, что кто-то или что-то, прячущийся или спрятанное глубоко внутри моего тела, прекрасно понимает все, о чем говорил поверенный. Но я был задет осведомленностью старикашки в моих, как выражались наши чопорные предки, альковных делах. Это действительно всегда был секс: иногда страстный, иногда грубый, иногда азартный; изощренный, извращенный, веселый, скучный, обалденный, никакой – но определенно ни с кем и никогда у меня это не было чем-то таким, что можно было бы назвать «занятиями любовью»!
– Хорошо, парень, попробуем еще раз… – сказал поверенный, выждав некоторое время, и указал на ряды зрителей: – Посмотри на этих людей и скажи: что ты видишь?
– Что я вижу? Я вижу кучку имбецилов, которые радуются любой ерунде, что вы бормочете, и хлопают чаще, чем отсталые детишки в цирке, стоит на табло зажечься слову «аплодисменты»…
– Буууууу… – взорвался зал.
– Дело в том, малыш, что нет у них там никакого табло. Возможно, поэтому они так и реагируют… А теперь задай себе вопрос – кто все эти люди?
– Кто, кто… ясно, кто: это вконец опустившаяся маргинальная шпана, которой однажды приходит письмо с приглашением прийти на помойное местное телевидение и продемонстрировать всему миру печальные последствия своей умственной деградации; а дальше их рассаживают так, чтобы концентрация белизны не нарушала отраслевых стандартов гватемальских сборщиков цитрусовых, добавляют дружелюбного пакистанца и ветерана-колясочника, чтобы показать, что мы все поняли и сожалеем, но ничего не забудем и не простим, а также малый студийный сет из жирухи-лесбиянки, трансвестита, карлика, человека-енота, мальчика без ушей и женщины со свистком вместо носа – и единственное, чего от них требуют – это гоготать некстати и…
– Бууууууууууууууу… – буквально взвыли зрители.
Складывалось впечатление, что публика была намерена придираться ко всему, что бы я ни говорил!
– Видишь – ты им не нравишься. А это, кстати, довольно странно, учитывая, что они – это ты.
– Все они – это я? И что же натолкнуло вас на такую бесподобную мысль?