И видели мы теперь одно и то же, но это уже была не звездная тьма, а кипящий океан неистового, первобытного возбуждения, мгновенно развенчавшего стыд, осторожность и страх, этих ненадежных спутников подлинной страсти.
Возбуждение захлестывало, душило, обжигающими волнами подкатывало к горлу; било наотмашь, раздирало в клочья изнутри; на миг отступало, пряталось, но лишь для того, чтобы внезапно набросится вновь; почти затихало, пугая безразличием, из самой глубины которого уже рвались наружу жалобы, мольбы и признания; пытаясь отсрочить неизбежное, претворялось нежной лаской, и сразу вслед за тем сбрасывало личину, оставляя следы зубов и глубокие царапины на разгоряченной коже; шептало на ухо грязные непристойности и срывалось на крик, пронизанный яростным, первозданным целомудрием; принуждало лепетать о снисхождении и стонать, предвкушая; захлебываться от восторга и рыдать, благодаря; и в самом конце этой недолгой битвы без сторон, когда бушующее в нас пламя уничтожило оставшиеся преграды, смыло последние остатки человеческого и вдруг предстало в своем обнаженном естестве – в виде ослепительной вспышки неукротимого, исступленного блаженства, это тысячеглазое и тысячерукое, харкающее кровью, сочащееся потом и благоуханными соками чудовище издало протяжный, леденящий душу рев и в изнеможении рухнуло на влажное травяное ложе!
Но вспышка эта была лишь преддверием, ступенью, открывшей нам дорогу туда, где слова перестали что-либо значить, потеряли власть над нами; туда, где мы стояли, взявшись за руки, на берегу безначальной реки и молча наблюдали за тем, как илистые ручьи времени сливались с чистейшими водами безвременья. На наших глазах противоположности сошлись в последней смертельной рукопашной без победителей и проигравших, фатальном сражении, что могло окончиться лишь признанием и взаимоуничтожающим примирением; и любовь наша была одновременно радостью и отчаянием, надеждой и безнадежностью, а парадокс стал единственной истиной.
Мы лишились формы и осязаемости, и это «мы» словно текло сквозь самоё себя, вдыхало самоё себя и выдыхало холодную пустоту, что согревала, насыщала и лелеяла; и если бы на нашем месте оказался тот, кто еще помнил, что такое «думать» – он бы подумал, что в этот закатный час на этом берегу не осталось ничего, что можно было бы назвать «берегом» или «часом»; ничего, кроме легкости, прозрачности и тишины. В этой легкости невероятным образом была заключена тяжесть всего мироздания, но узнав и смирившись с самою собой, тяжесть обратилась в дивное умиротворение, обернулась пронзительным пониманием и отрешенностью.
Все когда-либо и кем-либо сказанное и сделанное вдруг обрело ценность, и у каждой существовавшей прежде вещи обнаружилось назначение, состоявшее в том, чтобы занять отведенное ей место в невообразимо многомерном, исполинском пазле; вселенский хаос обернулся бесконечно сложным всенаправленным порядком, чудесной гармонией, в которой множество было лишь тончайшим оттенком единственности, а единственность была лишь бесконечно малым звеном уже иного многообразия, иной гармонии и иного хаоса, где все одинаково неслучайно и предначертано, но в равной степени лишено сути и цели, и неминуемо вело к новому хаосу и новому порядку, непрерывной смене рождения, становления, упадка, гибели и нового рождения; череде таинственных образов, причудливых форм и непостижимых смыслов…
Я пришел в себя, когда солнце взошло над кромкой леса. Обнаженный, я все еще лежал на спине. Испугавшись, что Лидия оставила меня одного, я быстро повернул голову и к моему огромному облегчению увидел ее лежащей на боку рядом со мной. Подперев голову рукой, она с улыбкой смотрела на меня.
– Слава богу, ты еще здесь, – сказал я и откинул руку, приглашая ее положить голову на мое плечо.
По моим щекам текли слезы. Я даже не пытался это скрыть.
Лидия молча повиновалась, и я, нежно обняв ее, глубоко вдохнул фиалковый аромат ее волос. В ответ она погладила мою грудь и уткнулась влажным теплым носом в мою щеку. Так мы провели примерно полчаса. Время от времени она поднимала голову, и мы подолгу целовались. Нам было хорошо и спокойно.
Но внезапно меня вновь скрутила судорога невыносимой тоски и ностальгии. Меня разрывали два совершенно противоположных чувства: непередаваемое счастье обладания ею – и страшная боль грядущей ее утраты! Лидия с тревогой погладила меня по щеке, но ласка не принесла мне облегчения. Я остро чувствовал, что момент этот очень близок. Моя уверенность была так велика, будто я воскресил в памяти уже произошедшее. Наверное, вот так же приговоренный к смерти за то, чего он не совершал, в последние мгновенья жизни вспоминает забытый вкус поцелуя любимой женщины!