Игра продолжалась. После восьми следующих раздач со всех сторон стола кроме той, где недавно сидел женатый еще Фрэнки Калло, стали видны многочисленные пятна от сигарного пепла и пивных стаканов.
– Ставлю сто штук, – выдавил я, сильным волнением маскируя его полное отсутствие.
– Эй, Мики! – в наступившей тишине голос Пельменя прозвучал чуть громковато. – Дай-ка мне еще на семьдесят пять. В долг.
– Мистер Блази… – верхняя губа Мики заблестела. – Вы же знаете правила… Только на те, что при себе.
Пельмень хмыкнул и скользнул задумчивым взглядом по своему жирному каре на тузах. Монета застыла на его большом пальце.
– Ладно. Сделаем так: для начала сходи к Анджело, возьми те двадцать четыре косых.
Вернувшись, Мики отсчитал фишки на соответствующую сумму и поставил лоток перед Пельменем. Тот еще раз глянул на меня исподлобья, неторопливо высыпал содержимое лотка на середину стола, добавил те, что у него оставались, и поверх образовавшейся кучи очень бережно положил ауреус.
– Итого ровно сто, – и он посмотрел на меня так, будто гадал, сколько годичных колец он обнаружит на срезе, если его костоломы аккуратно отпилят верхушку моего черепа.
– Интересно, с чего бы это вдруг кусок крашеного свинца стал так дорого цениться? – поинтересовался я, даже и не думая отводить взгляда.
Маски были сброшены. Пельмень засопел:
– Сынок, послушай-ка меня: даже если это и в самом деле кусок крашенного свинца, ты все равно признаешь, что он стоит этого полтинника. А знаешь, почему?
– Теряюсь в догадках.
– Потому что я так сказал.
В его голосе появились звенящие нотки.
– Разумеется, сэр. Здесь ваше слово закон, – ответил я, сделав легкое ударение на слове «здесь».
Пельмень улыбнулся краешками сальных губ и перевернул карты длинным ногтем на безымянном пальце.
– Ты неплохо играл, сынок, поэтому сегодня я не стану пенять на то, что ты снова забылся.
Он тоже сделал ударение – на слове «сегодня».
– Если бы… – и Пельмень замолчал, уставившись на мою комбинацию, из которой больше не имело смысла делать секрета.
Эту паузу я слышал много раз. По какой-то необъяснимой причине именно неброский стрит флеш на червах чаще всего оказывает подобный эффект на вербальные способности тех, кто посвящен в таинства покерной игры. Не давая толстяку времени опомниться, я быстро сгреб фишки и сунул монету в карман.
Мне оставалось лишь заменить колоду, которая, помимо того, что при определенном освещении с головой выдала бы мои художественные наклонности, теперь еще и содержала лишнего червонного валета. Сделать я это мог, только когда подошла бы моя очередь раздавать – и, о сюрприз! – она как раз подошла. Я попросил Мики нацедить мне скотча и начал перемешивать карты ровно с той скоростью, при которой даже очень внимательный наблюдатель мог зафиксировать лишь убийственное для незащищенных глаз мельтешение карточных рубашек.
Пельмень, с самого окончания последней раздачи неподвижно сидевший на своем месте, наконец прервал свои невеселые нумизматические размышления, поочередно посмотрел на братьев и сказал:
– Я вот что, думаю, парни: а не проверить ли нам, чего еще он там прячет в своей куртке?
«Туше, жиробасина», – подумал я.
Глава 22
В которой добрым словом и пистолетом я добиваюсь большего, чем одним только пистолетом
– Да, босс. А то мы тоже подумали… – сказал Эрни.
– …что слишком он сегодня везучий… – подхватил Бобби.
Братья бесшумно встали и двинулись ко мне с обеих сторон. Момент был критический. Я бросил карты так, чтобы они на секунду образовали разноцветную завесу, и нырнул под стол. Изо всей силы лягнув по пути Полколена в колено, я выбрался наружу, прыгнул Пельменю за спину, натренированным до автоматизма движением выдернул приклеенный между лопаток миниатюрный двуствольный «Хейзер» и упер его ему в щеку.
– Анджело, Вито, сюда! – взревел Пельмень.
В комнату влетели Анджело, Вито и Тони, на ходу вытаскивая пушки, и присоединились к Эрни и Бобби, которые уже успели направить свои револьверы на меня. Моча согнулся в три погибели и проворно отбежал от стола в угол, а Мики присел за стойкой, вдруг почувствовав себя лишним в стенах своего же клуба.