Не имело особого смысла надеяться, что этот реликварий был простой данью уважения Генерала к его товарищам по оружию. Я определенно смотрел на стену с охотничьими трофеями, и пророческие слова из Екклесиаста: «Кто умножает познания, умножает и скорбь» вдруг обнаружили свой зловещий смысл. Умноженных мною познаний было теперь более чем достаточно, чтобы ближайший час моей жизни стал самой настоящей бездной скорби!
Мы подошли к столу. Генерал, гладкий, подтянутый, и оттого совсем не похожий на своего близнеца, сделал повелительный жест рукой, приглашая меня сесть, и смерил взглядом оставшегося стоять Луку.
– А тебе чего?
– Мне остаться, отец?
– Когда научишься вести себя, как мужчина, тогда и сидеть будешь в присутствии мужчин, – отрезал Генерал.
Лука с ненавистью посмотрел на меня и вышел, закрыв за собой дверь.
– Сколько лет бьюсь, а все без толку, – пробурчал Генерал, обращаясь ко мне.
Я безразлично зевнул. С полминуты он сверлил меня бледно голубыми глазами и наконец, удовлетворенно ухмыльнувшись, сказал:
– Хочу поделиться с тобой одной историей, сынок.
Генерал взял из коробки дорогущую никарагуанскую сигару, раскурил ее от стоящей на столе зажигалки в форме статуи Свободы из матового белого стекла, которую ему подарила Бьянка, и расслабленно откинулся в кресле.
– Когда ты пришел и предложил добыть мне эту монету, то все равно даже представить не мог, что она на самом деле значит для нас с Ники. Всех подробностей не знает ни одна живая душа, включая мою дочь.
Он задумчиво попыхал сигарой.
– Видишь ли, меня и моего брата воспитывали совсем не так, как это принято сегодня. Я всегда был строг со своими детьми, но убереги их господь от того, через что пришлось пройти нам с братом! Не знаю, поверишь ли, но в раннем детстве мы буквально дрались за еду! После того, как нас отняли от груди, нам иногда давали только одну бутылку молока на двоих, и чтобы завладеть ею, мы бились, как две помойные крысы. Победитель выпивал ее до дна; проигравший запоминал эту ночь надолго. Зато в следующий раз он дрался в десять раз яростнее!
Когда мы немного подросли, отец и мать стали придумывать новые испытания. Это касалось спорта, учебы, скорости, с которой мы были должны спуститься к ужину. Только победитель имел право сесть с ними за стол. У нас был всего один приличный комплект выходной одежды, и кому-то по вечерам приходилось оставаться дома.
Хотя мало кто взялся бы нас с братом отличить, мы были очень разными. Он любил риск и бросался в драку очертя голову, не считаясь с потерями; зато я был хитрей и ловчее, поэтому долгое время мы делили победы и поражения примерно поровну. Да, родители превратили нашу жизнь в ад, но и я, и Ники рано поняли: смысл всех этих испытаний заключался в том, чтобы однажды кто-то из нас смог занять отцовское место. Только так они могли подготовить нас ко всему, что ждало победителя… Как тебе такое?
Я пожал плечами. Хотя подобное воспитание действительно нельзя было назвать типично итальянским, моему собеседнику и в голову не могло прийти, что кое с кем из присутствующих в детстве обходились далеко не так нежно. Генерал стряхнул пепел в массивную хрустальную пепельницу и продолжил:
– У отца была монета, та самая. Он часто говорил, что она приносит ему удачу. Еще он считал, что император Юлиан был его далеким предком. Понятия не имею, так ли это. Однажды отец пообещал нам, что монета достанется лучшему из нас. Этот чертов ауреус снился мне каждую ночь, а Ники рассказывал мне, что стоило ему закрыть глаза, как он видел перед собой профиль Дидия Юлиана! Перед своей смертью, когда нам было немного за тридцать, отец вызвал нас к себе… Знаешь, что случилось потом?
– Он назначил вас своим преемником и завещал вам поместье, но монету отдал вашему брату?
– Да, мать его! – вдруг треснув по столу кулаком, оглушительно заорал он. – Да! Он отдал монету этой жирной мрази! Черт бы подрал Дидия Юлиана со всеми его потомками! Даже выползи я полудохлым из утробы какой-нибудь косоглазой шлюхи из Чайнатауна – все равно заставил бы всю вашу итальянскую сволоту бегать за мной с поджатыми хвостами, клянча на дозу! Дом? Да плевать я хотел на дом! Я мог начать с грязной бомжарни в Бронксе – и через пять лет купить десять таких! Когда эти там окончательно рехнутся и легализуют тяжелую наркоту – чье, по-твоему, имя будет вышито на спине у каждого гребанного чако, которому приспичит пособирать цветочки в стоградусную калифорнийскую жару? Снова бухло отменят – о ком будут вспоминать все эти сучьи голодранцы в клоунских шляпах каждый раз, когда у них язык зачешется произнести слово «смузи»? Начнут за стейки сажать, как за убийство первой степени – кому будут засылать долю с каждой морковки, скормленной какому-нибудь беспозвоночному членососу? Все, что было, есть и будет у всех вас, проклятых дерьмоедов, вы получаете с моего стола; а все, что было, есть и будет у меня, я выбиваю из кого-то вот этой рукой! А если так, то кто вообще может мне что-то дать, а тем более забрать, включая Господа с его ватагой педиковатых херувимов, черти-бы-их-всех-до-смерти-задрали?! Что еще, кроме этой проклятой монеты он мог оставить мне такого, в чем я действительно нуждался?!