И тогда все закончится. На этой истории можно будет поставить точку.
Обуглившаяся ветка, которую Харрисон использовал в качестве вертела, почернела и теперь была бесплодной и мертвой, как все эти годы поисков. Кролик, убитый и приготовленный на костре Харрисоном, был тщательно упакован и припасен на утро.
Прошедшим вечером Микаэла шла за Харрисоном, судорожно сжимая в кулаке кольцо; мысли о том, что произошло накануне, буквально разрывали ее сердце. Микаэла поднялась по камням до заброшенной дороги. Они остановились на середине мощеного тракта, между плитками которого уже давно проросла трава. Харрисон что-то говорил ей тогда, но слова не имели никакого значения, мысли были далеко, так она и стояла, полностью погруженная в себя. Это была своего рода защитная реакция от перенесенного только что удара – все эти годы Мария лежала тут, под этими камнями, и крошечное тельце Сейбл могло быть рядом с ней.
Микаэла снова начала напевать «Неж-но и не-спеш-но», погрузившись в воспоминания о той ночи. Она даже не заметила, как быстро Харрисон собрал хворост и развел костер. Харрисон опять что-то говорил, склонившись над ней, гладил ее затылок, плечи, спину. Но Микаэла была одна, наедине со своими мучительными воспоминаниями.
Харрисону удалось поймать и разделать кролика, он вымыл тушку в крошечном бурлящем ручье. Он успокаивающе говорил что-то Микаэле, пока кролик готовился на вертеле, как ребенку, вымыл ей лицо и руки. Он расшнуровал ее ботинки, снял грязную и порванную одежду и надел на Микаэлу свои джинсы, футболку и носки. Потом, пока готовился кролик, он держал ее на коленях, убаюкивая и разговаривая с ней.
– Ты должна поесть, – сказал Харрисон спокойно и решительно. Он разрезал кролика на маленькие кусочки и стал кормить ее. Он говорил о новой камере, которую Микаэла получит, о том, как ему хотелось научиться готовить и заниматься садом, но у него никогда не хватало на это времени… Но Микаэла неотрывно смотрела в ночь.
Тут обрела покой Мария, возможно, Сейбл… а Харрисон говорил, утешал, заставлял жевать, глотать, пить.
Потом, пока она боролась с прошлым и готовилась встретить наступающее утро, он держал ее в объятиях и укачивал, чтобы она наконец почувствовала себя в тепле и безопасности.
– Может быть, нам не следует ничего трогать, там могут находиться какие-нибудь улики. Возможно, мы должны поставить в известность представителей власти и дождаться их прибытия, – тихо и задумчиво предложил Харрисон.
– Я не смогу, – ответила Микаэла возбужденно. – Я должна узнать. Сейчас. Я слишком долго ждала. Ты ведь поможешь мне, Харрисон? Правда? – спросила она, отчаянно опасаясь его отказа. А когда он нерешительно замедлил с ответом, она вновь спросила: – Да, Харрисон?
– Мы сделаем так, как ты хочешь… иди ко мне, дорогая, – произнес он, укладывая ее на землю, все еще теплую от солнца. Харрисон лег рядом с Микаэлой и обнял ее. Она лежала, тесно прижавшись к нему. В ее теле и в мыслях была пустота. Ласкающая рука лежала на ее волосах, и Микаэла провалилась в сон. Ее разбудило беспокойное движение Харрисона. Его тело словно бы пыталось освободиться от невидимых оков, а из груди вырывались тихие протестующие вскрики…
Отблески костра падали на суровое лицо Харрисона, прорезанное тревожными складками, губы беззвучно шевелились.
Затем послышалась беспорядочная смесь слов и песни: «Эта колыбельная… Это слишком ужасно… как он мог? Ее не было там… не могла найти… Фейт, прости… Она похитила твоего ребенка… Черт возьми!»
Беспорядочная речь внезапно перешла в колыбельную, которая преследовала Микаэлу всю жизнь: «Неж-но и не-спеш-но…»
«Он изнасиловал ее… он изнасиловал твою мать. Будь он проклят!»
Микаэла оцепенела, глядя на Харрисона, который во сне метался по земле, сражаясь с тенями прошлого. По его щекам лились слезы, он бил себя рукой по лицу, словно пытаясь стереть ночной кошмар.
– Харрисон? – позвала Микаэла, страшась того, что мучило его сейчас, того, что скрывал этот ночной кошмар.
– Боже мой! – Харрисон сел, все еще во власти ночных кошмаров, его лицо выражало страх и отвращение. Его отец изнасиловал Фейт Лэнгтри! Его мать похитила ребенка!
Микаэла пыталась понять, пыталась отбросить охватывающий ее ужас, но разум подсказывал ей, что то, что было известно Харрисону, было таким зловещим и подлым, что доставляло ему невыносимые страдания. Его отец изнасиловал ее мать? Нет…
– Харрисон! Харрисон!
Микаэла наклонилась над ним, но он взмахнул рукой, и она упала на землю рядом с ним. Ей было не больно, но эти страшные вещи, о которых в полуночном бреду поведал Харрисон, повергли ее в ужас. Харрисон с силой потер руками лицо, его бил озноб. Все еще оставаясь в плену своих кошмаров, он вскочил, тут же напрягся, пытаясь понять, где он находится, и словно защищаясь от удара.