Микаэла уютно прижалась к Харрисону, а ее поцелуи вызывали у него легкое головокружение. Чуть позже, когда они вышли на воздух, подошли Рурк, Джейкоб, Фейт и Калли, и вся семья с комфортом расположилась на скамейке, наслаждаясь последними лучами заходящего солнца. Харрисон держался немного скованно. Но все получилось вполне естественно, Микаэла уютно устроилась рядышком. Харрисон никогда не задумывался о ней как о женщине, которая стремится к уюту, но ведь и себя он не считал человеком крепких привязанностей.
– Мы с Микаэлой прочитали дневник Клеопатры, – нарушила молчание Фейт, поглаживая монеты, лежащие на кусочке черного бархата. – Все шесть монет вернулись к нам, и именно этого она хотела – чтобы потомки Захарии владели его наследием. Они оба так тяжело боролись за свои жизни, но она верила в проклятие Обадаи. Клеопатра рассказывает прекрасную историю, которая великолепно вплетается в повествование Захарии. Теперь у нас есть ее кольцо, ее дневник и монеты. – Фейт посмотрела на Харрисона. – Когда-то Джулия была моей подругой. Мне бы хотелось, чтобы с ней обходились хорошо. Если она… если она помнит какие-либо подробности о Сейбл, я бы хотела их услышать. Ты бы мог это организовать, Харрисон? – Фейт помедлила и нерешительно посмотрела на мужа. – И если ты можешь, если она поймет, пожалуйста, скажи ей, что я прощаю ее.
Джейкоб обнял жену. К ней никогда не вернется ребенок, по которому она до сих пор тоскует, и эта невысказанная мысль пронеслась в вечерней тишине. Джейкоб не мог найти слов, чтобы сейчас открыть ей свое сердце, и он выбрал обычный для их семьи способ. Он поднял новую глиняную кружку и осмотрел ее:
– А ведь эта, пожалуй, нравится мне не меньше.
Микаэла проснулась от того, что ее пронзил страх, тело было липким от пота. Харрисон повернулся и склонился над ней, погладив рукой спутавшиеся волосы. Она закрыла глаза, пытаясь унять дрожь и вырвать себя из этого кошмара.
Они не говорили о Галлахере, но сейчас Харрисон хрипло прошептал:
– Он… Он причинил тебе боль?
– Нет. В противном случае ты бы давно знал об этом, – ответила Микаэла резко, в спальне еще раздавалось эхо старой колыбельной.
– Мог бы и не знать. Ты тоже умеешь хранить свои тайны, милая. Ты должна простить себя. Ты была всего лишь четырехлетним ребенком, когда похитили Сейбл. Что ты могла сделать?
– Мне сейчас не нужна логика, Харрисон, – заявила Микаэла с дрожью в голосе. – У меня перед глазами все еще стоит эта картина – как ты дерешься с ним, этот свирепый взгляд на твоем лице. Таким я тебя не знала. И этот нож… ты ведь мог убить. Просто обними меня.
Харрисон положил голову Микаэлы на свое плечо, одной рукой поглаживая волосы, а второй прижимая ее к себе.
– Все кончилось, Микаэла. Все встанет на свои места. Просто на это нужно время.
– Как ты можешь быть в этом так уверен?
– Потому что я знаю тебя. Ты была со мной, когда мне было пятнадцать, и восемнадцать, и теперь… – Харрисон помолчал и приподнял лицо Микаэлы, чтобы поцеловать. – Сегодня, когда ты положила мне руку на спину, а я стоял перед медведем, я понял, что ты всегда будешь со мной и…
Он обнимал ее, а она плакала. Когда же прошлое перестанет терзать их?
Глава 18
Из дневника Захарии Лэнгтри:
«Как бы я хотел вернуть моей любимой дневник, который она потеряла. Она хотела поделиться своими чувствами с нашими детьми и внуками. Но по-видимому, ее кольцо и дневник утеряны навсегда, и она не сможет передать их тем женщинам, которые унаследуют ее кровь. Нам хватит и того, что мы обладаем друг другом. Я примирил свою гордость и честь, и в этом немалая заслуга моей жены. Мы прошли такой долгий путь, и, хотя Клеопатра верит, что проклятие Обадаи и легенда, связанная с монетами, придавали нам силы, я думаю, что это делала наша любовь. Воистину она – мое сердце».
Микаэла сидела у двери, ведущей в комнату его матери, и смотрела на Харрисона. Он был одет безупречно, на нем был серый дорогой костюм. Ничто не напоминало о том свирепом бойце, который дрался с Галлахером всего лишь неделю назад. Харрисон выглядел абсолютно спокойным, а Микаэла страшно переживала из-за его предстоящей встречи с матерью. Ночью, когда он держал ее в объятиях, тени прошлого не покидали их обоих. Микаэла уже жила однажды с чужим человеком, и теперь, даже когда Харрисон был рядом с ней, она боялась, что прошлое отнимет его. Он с головой окунулся в работу, лишь выкроив время для поездки в лечебницу, и красота сентябрьской листвы так и осталась незамеченной.
Он не хотел, чтобы его синяки испугали Джулию; в сообщениях о состоянии ее здоровья говорилось, что ее самочувствие неважное и даже по пустякам она легко расстраивается. Несмотря на ворчание Харрисона, Микаэла искусно загримировала его исчезающие синяки косметикой.
Харрисон держал ее за руку, сравнивая эти изящные пальчики и узкую ладонь со своими широкими грубыми ладонями и сильными пальцами.
– Прекрасно, мужик пользуется косметикой, – ворчал он, но прижимался к ее свободной руке, которой Микаэла гладила его волнистые волосы, доходившие до воротника рубашки.
Микаэла поднесла его руку к губам, целуя ее и плотно прижимая к своему подбородку. Харрисон посмотрел на нее и покачал головой, высвободив руку.
– Не надо меня жалеть, я в этом не нуждаюсь.
– Я и не думала, – ответила Микаэла, не желая портить Харрисону настроение. Сейчас она была охвачена ужасом и всячески пыталась обрести силу духа, потому что этот Харрисон совсем не походил на человека, который ночью так страстно хотел ее.
– Не было никакой необходимости брать с собой камеру. Это вовсе не счастливое воссоединение. – Он окинул взглядом ее темно-синий жакет и белую блузку, практичные, подходящие по цвету свободные брюки. – Ты забыла свой медальон.
– Я подумала, что это может расстроить ее.
– Я хочу, чтобы ты надела его. Вообще-то тебе бы следовало остаться дома. Тебе не стоит проходить через все это. Еще неизвестно, что она может наговорить.
Харрисон говорил резко, и Микаэла кивнула. Их нервы были напряжены, и она хотела, чтобы у него хватило сил пережить эту боль. Он с силой провел рукой по лицу, словно предстоящая встреча была слишком тяжела для него.
– Я хочу, чтобы ты подарил мне серьги, Харрисон, – сказала Микаэла, чтобы отвлечь его. Он стоял перед опасным зверем с одним ножом в руках; он сумел пережить прошлое и боролся за то, чтобы все наладить, а теперь он испытывал страх перед этой встречей. Микаэле хотелось помочь ему, ну хоть немного.
Харрисон повернулся к ней.
– Что?
– Подарки. Мне хочется подарков, – сказала Микаэла, вытягивая его из мрака. – И мне нужно, чтобы ты помог мне прополоть мои грядки. И потом не за горами зима, и надо перекопать наш старый сад.
Впервые на лице Харрисона появилось подобие улыбки.
– Зануда.
– И кстати, как насчет уроков латиноамериканских танцев? Мне нужен партнер. Я видела, как ты танцевал вокруг Галлахера, как будто ты Мохаммед Али… легко, как…
Харрисон наклонился и прикоснулся к ее губам.
– Ну хорошо, хорошо.
– И вообще, фотография – это искусство. Ты подарил мне камеру, и мне нужна обнаженная модель…
Харрисон моргнул и выпрямился.
– Черта с два. Достаточно и того, что ты меня раскрасила, как какого-то…
– И тебе это так идет, – проворковала Микаэла и увидела, как Харрисон покраснел.
– Если ты расскажешь Джейкобу или Рурку, я этого не переживу.
– Так ты согласен посещать эти уроки танцев вместе со мной? – поддразнивала она, и в это время послышалось движение в комнате Джулии. Харрисон напрягся, на лице появилось выражение невозмутимого спокойствия.
Дверь открылась, и медсестра выкатила в коридор коляску, в которой сидела маленькая хрупкая женщина. Сестра кивнула Харрисону, чтобы он следовал за ней. Маленькая женщина с седыми волосами, испуганными голубыми глазами и слишком бледным худым лицом сжимала в руках кипу газет, словно это была Библия. Медсестра сказала успокаивающе: