К тому времени, когда я решила высушить свое тело, отваренное до сияющего розового цвета, мое нижнее белье, в основном нейлоновое, почти высохло. Платье и пальто были еще сырыми, поэтому я оставила их на горячих трубах, одела халат, который висел за дверью, и пошла в спальню приводить в порядок лицо и волосы.
У меня были остатки косметики Фил. Я попыталась причесаться при неизбежно тусклом свете перед зеркалом, но оно раскачивалось между двумя колоннами красного дерева и упорно пыталось повернуться лицевой стороной к ковру. Потом я нашла на полу обрывок газеты и засунула его на место, где он, видимо, фиксировал зеркало с 20 июля 1917 года. В зеленоватом свете мое колеблющееся отражение могло бы из многих вышибить последние остатки разума. В халате сэр Гэйл, очевидно, появлялся на сцене. Обилие темно-красного плотного шелка я дополнила помадой Фил, огромным алмазом на руке, а мои короткие волосы круто завились, высыхая. Во всяком случае, это было ничуть не чуднее, чем во все прочие мои появления. Я подумала, будет ли он квалифицировать это как "полуобнаженность". Хотя не важно, ему и так есть о чем подумать.
Я состроила рожу своему отражению и пошла среди орудий убийства, а потом вниз по лестнице.
11
Дверь музыкальной комнаты была открыта, но, хотя свет горел, там никого не оказалось. Джин тоже исчез, на его месте стояло что-то вроде остатков сельтерской воды и чашки из-под кофе. Я остановилась у входа, услышала быстрые шаги. Открылась маленькая дверь под лестницей, впустила поток прохладного воздуха. "Люси? Я тебя услышал. Уже в порядке? Согрелась?"
"Прекрасно, спасибо".
А он оказался совсем другим. Белый бинт на запястье и сухая одежда новый толстый свитер и темные брюки - делали его таким же крутым, как раньше, но гораздо моложе, примерно как Адони. И выражение лица - такое же усталое, но почти как у Адони восхищенно-возбужденное. Действительно, удалась у них поездка...
Я спросила быстро: "Ты так оделся. Неужели собираешься опять выходить?"
"Только отвезу тебя домой, не волнуйся. Пошли на кухню? Там тепло и есть кофе. Мы с Ад они решили поесть".
"Обожаю кофе. Но, может, мне не надо оставаться, сестра уже, наверное, винтом пошла".
"Я позвонил и рассказал, что случилось... Более-менее. - Он по-мальчишески улыбнулся. - Вообще-то, Годфри Мэннинг ей уже звонил и рассказал про дельфина и что ее кольцо в безопасности, поэтому она совершенно счастлива и говорит, что ждет тебя, когда ты захочешь появиться. Поэтому пошли".
Я последовала за ним вниз по пустой, наполненной эхом лестнице. Казалось, слугам Кастелло не позволяли делить роскошь с вышестоящими. Служебные помещения не украшали ни мертвые животные, ни оружие. Я лично променяла бы все здание, со всеми органными трубами, на одну кухню. Это замечательная огромная пещера, в ней пещера поменьше для камина. Большие бревна весело горят в железной корзинке, добавляя сладкий запах к аромату пищи и кофе и освещая большую комнату живым пульсирующим огнем. На стенах висят вязанки высушенных растений и связки лука, сияя и шевелясь в потоках теплого воздуха. В центре кухни - огромный деревянный стол. В углу Адони жарил что-то на электроплите, которую, наверное, построил вместе со Спиро. Прекрасно пахло кофе и ветчиной.
"Яичницу с ветчиной будешь?" - спросил Макс.
"Придется, - заявил Адони через плечо. - Я уже приготовил".
"Ну..." - сказала я, а Макс вытащил для меня стул в конце стола ближе всего к огню, где довольно любопытный набор тарелок и приборов занимал примерно пятидесятую часть стола. Адони поставил передо мной тарелку, и я поняла, что зверски хочу есть. "А вы уже?"
"Адони да, а я как раз дошел до стадии кофе. Налить немного сразу?"
"Да, пожалуйста. - Я подумала, тактично ли спросить про сэра Джулиана, и это заставило меня вспомнить про одолженный наряд. - Мои вещи не высохли, и я взяла халат твоего отца. Он будет возражать, как ты думаешь? Он очень роскошный".
"Смех в зрительном зале. Конечно, нет. Будет восхищен. С сахаром?"
"Да, пожалуйста".
"Приступай. Если сможешь все это съесть, сомневаюсь, что выживет хоть один микроб воспаления легких. Адони отлично готовит, если его заставить".
"Это превосходно", - пробормотала я с набитым ртом.
Адони выдал мне потрясающую улыбку и сказал: "Очень приятно. - А потом Максу что-то напоминающее фразу, которую я пыталась выучить в разговорнике. - Она говорит по-гречески?"
Макс сделал головой странное движение, так всхрапывают упрямые верблюды, а греки говорят "нет". Мальчик выпустил из себя поток речи, в которой я не услышала ни одного на что-то похожего слова. Он был, скорее, возбужден, чем выражал какие-то опасения. Макс слушал без комментариев, только раза два вставил греческую фразу, одну и ту же, которая притормаживала словесный поток Адони, наверное, просил говорить помедленнее. Я ела и старалась не замечать, что Макс все больше хмурится, а Адони говорит все эмоциональнее.
В конце концов мальчик закончил, увидел мою пустую тарелку. "Еще хотите? Или сыра?"
"Спасибо. Это было прекрасно".
"Еще кофе, может?"
"А есть?"
"Конечно. - Макс налил, подвинул сахар поближе. - Сигарету?"
"Нет, спасибо".
Он засовывал пачку в карман, когда Адони, который убирал мою тарелку, произнес что-то по-гречески, и Макс протянул ему пачку. Мальчик вытащил три сигареты, улыбнулся, сказал что-то Максу, добавил: "Спокойной ночи, мисс Люси", - и ушел через дверь, которой я раньше и не заметила, в дальнем углу кухни.
Макс сказал просто: "Прости за тайну. Мы укладывали отца спать".
"Ему уже лучше?"
"Будет. Ты, надо полагать, знала про его... трудности?"
"Нет, откуда? Не представляла".
"Но ты в том же бизнесе... Наверное, должны были распространиться слухи".
"До меня не дошли. Скорее всего, были, но я знала только, что с ним что-то не в порядке. Я предполагала, сердце или что-то еще. И, честное слово, никто здесь... По крайней мере Фил не говорила, а она бы все первая услышала. Она знала только то, что ты сказал Лео - что он был болен и в больнице. Это с ним часто?"
"Если бы ты спросила вчера, сказал бы, что, вероятно, не случится больше никогда".
"Он заговорил?"
"Слегка".
"Сказал, кто это был?"
"Да".
"И о чем они говорили?"
"Вот это нет. Он просто повторял, что из него ничего не выудили. С вариациями. Больше всего был доволен собой. А потом заснул".
"Знаешь, по-моему, не надо беспокоиться. Готова спорить, что он ничего не сказал".
Он посмотрел удивленно. До сих пор не замечала, что у него такие темные глаза. "Почему ты так уверена?"
"Ну... Ты был расстроен, а мне ничего не оставалось, как наблюдать. Вот что я заметила. Он был определенно пьян, но сосредоточился не выдать что-то, что знает. Забыл почему, просто знал, что нужно. Он не должен никому говорить о... о том, что делали вы с Адони. Он так опьянел, что не мог понять, кто безопасен, а кто нет, но не выдавал ничего. Он даже вам с Адони не отвечал из-за меня, и даже на неважные вопросы, например, что случилось с Михаилом. А как он читал стихи и тянулся к магнитофону... Что ли скажешь, что он имеет обыкновение давать шекспировские концерты у себя дома? Актеры этого не делают. Слушай, не сердишься, что я это говорю? Может, я лучше...
"Нет. Продолжай".
"Я поняла, что он читает стихи потому, что в этом случае он может продолжать бесконечно без риска сказать что-то не то. И поэтому же он заводил магнитофон".
"Да, это могло помочь. И я уверен, что встреча в гараже была случайной. Если бы нас с Адони подозревали, следили бы за нами, а может, и перехватили бы по дороге домой".
"Ну и вот. Если бы твой отец проболтался или даже намекнул, где вы, была бы масса времени вызвать полицию или... что-нибудь".
"Конечно", - он посмотрел немного странно.
"Но перестать беспокоиться о твоем отце... не знаю. Не разбираюсь в этом. Вдруг он начнет пить опять?"
"Заранее не скажешь. Он не алкоголик, даже не приближался к этому состоянию, просто периодически начинал пить, чтобы выйти из приступов депрессии. Можно только ждать".