Через двадцать минут в более чем беспокойном море, которое билось о берег не больше чем в ста ярдах, я поняла, что ничего не выйдет. Шанс для Спиро и для меня - совершенно разные вещи. Течение оттолкнулось от скалы и понесло меня от берега в открытое море. До сих пор нужно было не тонуть и чуть-чуть двигаться на север, а теперь понадобилось плыть против течения, а сил не осталось. Руки стали ватные, тело свинцовое, я захлебывалась, и каждая маленькая волна меня почти топила.
Одна почти совсем утопила. Я проглотила больше воды, чем обычно, и в панике опять начала бороться. Вынырнула с вытаращенными глазами, забила по воле руками. Шум моря о берег доносился приглушенно, будто далеко, наверное, уши наполнились водой... Меня несло от берега и все время вниз, как будто я уже утонула...
Уже утро. Глупо бороться, сопротивляться, надо расслабиться, и скоро я опущусь на золотой песок, поставлю ноги на него... Сплю я, что ли? Мне снились миллионы таких снов, как я лечу в темноте, только музыка играла... Скоро проснусь, солнышко засветит, и придет Макс...
Он пришел. Поднимал меня. Прижимался и толкал меня вверх, в воздух из черного кошмара.
Я смогла дышать. Оказалась на поверхности, поднятая нечеловеческой силой, которая точно не могла родиться во мне самой. Я выплескивала море из больных легких, а подо мной повернулось огромное тело, подняло и бросило поперек течения. Прежде чем море снова схватило меня и утащило, я опять получила грубый удар и полетела вперед, прямо на скалы.
Огромная волна понесла меня, совершенно беспомощную, и бросила, как камень. Я упала на дно... Нет, распростерлась на песке, уже хваталась руками за берег, а море убегало назад, тянуло меня за собой и чмокало. Я всхлипывала, меня тошнило, я ползла вперед, пока волны от меня не отвязались и не ушли, разгладив исцарапанный мной песок. И я поползла дальше на твердый сухой берег.
У меня осталось смутное воспоминание, что прежде, чем потерять сознание, я посмотрела в море на своего спасителя. Он выпрыгивал из волн, будто хотел увидеть меня в безопасности, его черное тело сверкало, след на воде горел зеленым и белым. Звездный свет отражался от плавника. А потом он исчез, победный хлопок хвоста эхом отразился от скал.
И я упала на песок в футе от воды.
20
Высоко надо мной в небе висел свет. Скоро он превратился в лампу в окне коттеджа высоко у скал, но остался далеким, как луна. Не хочется даже вспоминать, как я тащила собственное тело в промокшей ледяной одежде по крутой скалистой тропе. Но думаю, мне повезло, что тропинка там вообще оказалась. Со временем я взобралась наверх и привалилась к старой оливе отдохнуть. Она росла у ручья, который пробегал под грубым мостиком и отчаянно бросался в море. Я с трудом различала небольшую долину, оливковые деревья, между ними - фасоль и кукурузу. Среди старых деревьев светились окна домов, шумели листья, а на землю падали твердые фрукты и стучали, как дождь. Под ближним окном чернели кусты.
Я опять заставила двигаться свои дрожащие свинцовые конечности. Под босыми ногами лопались ягоды, трещали ветки, я стукнулась пальцем о камень и вскрикнула. Немедленно в ответ раздался лай, и злобная полудикая собака, каких полно в Греции, помчалась ко мне. Я почти не обратила на нее внимания, только сказала что-то, она подошла ко мне, зарычала, ткнулась холодным носом в ногу, но не укусила. В следующую секунду открылась дверь дома, выбросила поток света на траву. Наружу вышел мощный мужчина. Спотыкаясь, я вылезла на свет и пробормотала на английском: "Пожалуйста, пожалуйста... Можете мне помочь?"
Какое-то время он молча на меня смотрел. Вполне естественно. Я вылезла из ночи, как призрак, мокрая и грязная, в песке и пыли, а за мной по пятам шла собака. Потом он крикнул что-то, собака убежала, и что-то он сказал такое вопросительное. Не знаю что, даже не поняла, на каком языке, но какая разница, я разучилась разговаривать. Пошла на свет к человеческому теплу дома, вытянула вперед руку традиционным просительным жестом и упала на колени на пороге прямо к его ногам.
Обморок, наверное, длился недолго. Я слышала, что он кого-то звал, потом появился женский голос. Меня схватили руки, подняли, потянули в теплую и светлую комнату. Мужчина сказал что-то резкое своей жене и ушел, хлопнув дверью. Сначала я испугалась, стала думать, куда же он отправился. Потом женщина, издавая какие-то трудно различимые звуки, начала возиться с моей одеждой, и я поняла, что он просто вышел из единственной комнаты, пока меня раздевают.
Наверное, старуха задавала вопросы, но я не понимала, да и почти не слышала. Мои мозги от холода окостенели, как и тело, и дрожали от истощения и шока. Скоро меня раздели и вытерли замечательным льняным полотенцем, таким пожелтевшим, что скорее всего оно было частью приданого этой женщины. Она его до сих пор не использовала. Потом меня завернули в грубое одеяло, осторожно подтолкнули на деревянный стул у огня. Подбросили дрова, поставили сверху горшок, развесили мою одежду, с интересом ощупав нейлон. Потом старуха пошла к двери и позвала домой мужа.
Он вошел, пожилой, похожий на разбойника крестьянин с усами. К губе прилипла грязная самодельная сигарета. За ним следовали еще два крепких мужчины пониже ростом, но с такими же темными пламенными лицами. И все уставились на меня. Хозяин что-то спросил. Я помотала головой, но вообще-то то, что меня больше всего интересовало в тот момент, спросить было достаточно легко. Я вытащила руку из одеяла и обвела вокруг рукой. "Керкира? - спросила я. - Это Керкира?"
Буря жестов и утвердительных "не" принесла мне чувство физического облегчения. Начать общаться с людьми, узнать, где я нахожусь... Это необходимо, чтобы не рехнуться. Бог знает, какого ответа я ожидала, очевидно, еще не отделалась от своих кошмаров. Нужны были слова, чтобы вытащить меня из этого бреда - одинокая почти смерть в море, мучения на "Алистере", безымянная черная скала, на которую я карабкалась... Это Корфу, а это - греки. Я в безопасности. Я сказала: "Я англичанка. Вы говорите по-английски?"
На этот раз головы двигались по-другому, но я слышала, что кругом говорят слово "англита", так что они поняли.
Я попробовала еще раз. "Вилла Форли? Кастелло дей Фьори?"
Они опять поняли. Бурно заговорили, но я поняла только одно слово "таласса" - это значит "море".
Я показала на собственное спеленутое тело. "Я... Таласса... Лодка... Упражнениям в пантомиме очень мешало одеяло. - Плыть... Тонуть..."
Все зашумели. Женщина сунула мне в руки миску явно с выражениями симпатии. Это оказался какой-то суп, по-моему из фасоли, довольно густой и безвкусный, но горячий и сытный и для таких обстоятельств превосходный. Пока я ела, мужчины вежливо отвернулись и активно, хотя и приглушенно, переговаривались. Когда я закончила и вернула женщине миску, один из них, не мой хозяин, вышел вперед, прочистил горло и заговорил на очень плохом немецком.
"Вы из Кастелло дей Фьори?"
"Ja. - Мой немецкий был не намного лучше, но все-таки хоть какое-то понимание. Я заговорила, медленно выбирая слова. - Идти Кастелло, как далеко?"
Бормотание. "Десять. - Показал свои пальцы. - Ja, десять".
"Десять километров?"
"Ja".
"Это дорога?"
"Ja, ja".
"Есть машина?"
Он не сказал "нет", но его реакция была однозначна. Нет машины и никогда не было. Зачем им машины? У них есть ослы и женщины. Значит, я еще не вылезла из кошмара. Еще предстояло невозможное мучительное путешествие. Я попыталась сообразить, что будет делать Годфри.
На свидании он наверняка обнаружил, что одного пакета не хватает, понял, что его взяла я, и сообразил, куда я могла его спрятать. Можно надеяться на его уверенность, что никто не имеет никаких оснований его подозревать, иначе бы путешествию помешали. Хорошо бы он думал, что я сделала случайное открытие, например, увидела, как он несет пакеты, и стала их искать из любопытства. Потом я их нашла, осознала, что происходит что-то серьезное, испугалась, спряталась и начала изображать невинность, чтобы спасти свою шкуру. О Миранде он наверняка даже не подумал.