Надрывный вдох, и я дергаю Яна на себя.
Падаем в грязную снежную жижу в тот самый миг, когда по железнодорожным путям проносится поезд.
И лишь после этого Нечай звереет, набрасываясь на меня и выписывая жестких пропиздов, словно я, сука, один из его младших, мать вашу, братьев, которому бесполезно что-то объяснять до крайних границ.
– Тому, кто упорно рвется прыгнуть в адову, блядь, бездну, надо дать шанс пройти весь процесс, практически утопиться, и только в последний момент его стоит выдергивать на поверхность, – всплывает помимо воли то, что выдал Нечай пару лет назад, когда один из его мелких сиганул с катера посреди моря.
Он не ринулся за этим идиотом сразу же, и мне не позволил. Дал Егору испугаться до усрачки и нахлебаться воды. А вытащив, поколотил.
– Вот теперь он понял.
Хрен знает, какого черта я это вспоминаю! Просто всплывает в мозгу, пока Нечай рвет глотку.
– Очнулся, мать твою?! – горланит в мою расквашенную рожу. – Пришел в себя?! Ты, сука, долбоящер.
– Р-р-р-а-а-а, – поднимается из меня на фоне яростной боли. – Пошел ты, гнида! Пошел!!! Ты!!!
Полагаю, этот рев впечатляет силой, но только до того момента, как я, захлебнувшись оцепившей все мои внутренности агонией, срываюсь на столь же оглушительные рыдания. И Нечай так же резко затихает. Натужно вздыхая, закрывает собой. Обнимает, несмотря на мои попытки оттолкнуть. Обнимает, как может обнять только самый, мать вашу, близкий человек. Вот как так? Сгребая, не просто не дает оттолкнуть. Впитывает. Отражает. Разделяет. Боль, которую мы выплескиваем вдвоем, является апогеем. И вместе с тем, достигнув пика, столь же стремительно она начинает спадать.
По мере того, как сокращается в разрывных рыданиях моя грудная клетка, и глотку покидают все эти судорожные, захлебывающиеся и хриплые звуки, меня покидают силы. За опустошением приходит апатия. Успокаиваюсь, когда перестаю что-либо чувствовать.
Но, увы, это длится недолго. И пусть боль не набирает тех же размеров, она, сука, возвращается, когда я обнаруживаю себя сидящим рядом с Нечаем под стеной, в его куртке поверх промокшей одежды.
Некоторое время бесцельно и флегматично наблюдаем за разминающимися поездами.
Жизнь продолжается. Такой вывод приходит в мою опухшую голову. Но конкретно для меня уже никогда не будет все, как прежде.
– Она меня не любит… – убитым голосом озвучиваю то, что продолжает терзать разум, душу и тело.
Нечай тяжело вздыхает и протягивает мне уже раскуренную сигарету.
– Любит, Усман, – проговаривает, то сжимая, то расслабляя челюсти. – Просто эта любовь не романтическая.
Понимаю, что сейчас он меня вроде как утешает, но… Мать вашу, вновь в пресловутую бездну ныряю. Задерживая дыхание, ухожу с головой.
– Хочешь сказать, что этих блядских романтических чувств никогда и не было? – не могу скрыть, насколько это мучительно осознавать.
С трудом оставаясь в трезвом сознании, принимаю дымящую сигарету, но затягиваться не спешу. Напряженно смотрю на понурый профиль Нечая.
– Не думаю, что вправе давать ответ на этот вопрос, – толкает после паузы. – Знаю точно, что ты дорог Ю. Она сильно переживала, что ранит тебя, – хрипит Ян. Я не перебиваю, но с каждым его словом глотками поглощаю новые порции боли. – Ю хотела все нормально объяснить. С глазу на глаз. Мы ждали твоего приезда. Ничего такого не делали.
– Ты целовал ее? – почти выстанываю я.
Он сглатывает, а я морщусь и зажмуриваюсь до того, как в груди происходит очередная вспышка.
– Да, целовал. Но это я… Это все я виноват. Прости, брат. Не сдержался.
– Сука, – все, что роняю я, закрывая дрожащими ладонями лицо. Растерев дергающиеся мускулы, не уверен, что в этих конвульсиях меня самого какой-то паралич не перекосит. Только ведь похуй. Сунув висящую между ослабевшими пальцами сигарету в рот, делаю хоть и отрывистую, но глубокую затяжку. На опустошенное нутро – та еще шняга. Раскидывает феерически. Но я прикрываю глаза и шумно восстанавливаю дыхание. – Зачем это все?.. Если это, блядь, не взаимно, зачем я ее полюбил? Зачем?!
Обсуждать что-либо с Нечаем желания нет. Он по-прежнему один из источников моих лютых страданий, всеобъемлющей злости и смертельной обиды. Но я больше не способен переваривать свои мысли молча.
– Так бывает, Усман, – изрекает Ян. Щурясь, затягивается. – Это испытание, крест… Я… Я, блядь, не знаю. Но так бывает.
– Если это правда так, я, сука, ума не приложу, где мне взять силы, чтобы его пройти, – бормочу севшим голосом и рваным тоном. Никотин разбирает снова в хлам. Агрессией не накрывает, но и ясности в сознании нет. Тяжело, шумно и отрывисто дышу, пока выталкиваю: – Мое гребаное сердце сейчас стучит как похоронный марш.