– Хочешь, чтобы инсульт и мою мать разбил?!
– Светиться не буду. Передам через пост. А ты там что-то напиши… Напиши, что заболел. Острая, блядь, инфекция.
И я поддаюсь на это чертово предложение, потому что все, о чем я могу думать, когда желудок и голова перестают мучить – это Юния. Снова она. Разве могут эти чувства когда-то утихнуть? Без вариантов.
Нечай сказал, что я должен подняться, чтобы бороться. Меня, конечно же, зациклило на этой фразе. Но бороться я могу только за нее. Признав, что прежде играл грязно, собираюсь принять честный бой.
Терплю Нечаева всю следующую неделю лишь потому, что, когда он рядом, я успокоен насчет Юнии. Когда же уезжает на тренировку или за чем-то домой, меня, сука, шманает в лихорадке паранойи, которая, мать вашу, увы, стала моей реальностью.
– Ю хочет поговорить с тобой, – толкает Нечай в один из вечеров, когда мы делаем вид, что терпим друг друга, следя за трансляцией ММА.
За грудиной резко вспыхивает пожар. Но по сравнению со всем, что я уже пережил, эта боль сладкая.
– И тебе типа похуй? – разбирает меня неожиданное любопытство.
Наблюдая за Нечаевым, вижу, как он яростно движнячит языком во рту. Выпирает то по губам, то по щекам. Эта манечка у него с детства. Я, блядь, прекрасно вижу, когда он психует, как бы он не скрывал.
– Конечно, не похуй. Но запрещать вам видеться я не собираюсь.
У меня на языке вертится с десяток разных ответов. От дебильных ультиматумов в стиле «А вот я не собираюсь с ней разговаривать, пока вы вместе» до категоричного «Видеть ее никогда больше не желаю!».
– Сам к ней приду, когда буду готов, – рычу, в конце концов, и ухожу на балкон курить.
А когда этот момент наступает, на меня обрушиваются новые ошеломляющие известия. Пока стою у подъезда Юнии, пытаясь унять дрожь волнения, звонит мама и сообщает, что отца Нечая освободили, а взамен ему… обвинения предъявлены моему.
– Подожди, – сиплю я. – Как такое возможно? Я не понимаю…
– Приезжай домой, я тебе все объясню.
А что здесь можно объяснить???
– Через час буду, – обещаю я.
И оглушенный новостями, все же поднимаюсь к Филатовым. Пользуясь своим оторопелым состоянием, надеюсь, что мне удастся поговорить с Юнией на ровных тонах.
Но…
Как назло, застаю дома одну Агнию. Она, конечно, впускает меня в квартиру, предлагает чай, без конца о чем-то тарахтит.
А у меня в висках долбит, долбит… Шарахает, словно раскатами грома. Но эта гроза лишь надвигается.
– Свят… – выдыхает Агния совсем рядом. Ощущая жар ее близости, ошарашенно расширяю глаза. Ловлю в фокус ее лицо и громко сглатываю. Когда прикасается пальцами к не успевшим затянуться ссадинам на моем лице, вздрагиваю. – Ты самый лучший, знаешь? Давно хотела тебе сказать… Я… Святик, я люблю тебя!
Смысл сказанного не доходит до меня, пока она, придвинувшись всем телом, не припадает к моим губам своими.
Вместо того, чтобы оттолкнуть ее, я вдруг озадачиваюсь каким-то заторможенным анализом происходящего. Отмечаю то, как темно на кухне Филатовых, как мигает гирлянда в окне, каким необычным ощущается запах Агнии, как прижимаются к моему бедру ее коленки, как жгут грудь ее ладони, и как вдруг сильно разгоняется мое сердце.
А потом и вовсе… По всему моему организму будто искры рассыпаются.
Тревога, которую я все это время держал под контролем, выплескивается. Меня охватывает ярость неясной природы. И я… Схватив Агнию, изо всех сил прижимаю к себе и зло, очень зло, так, как никогда бы не сделал с Юнией, ее целую.
По сути, вымещаю на невинной девчонке всю накопившуюся агрессию. Только вот ее не становится меньше. Напротив, больше и больше, пока пожар не охватывает все мое тело.
Понимаю, что должен остановиться, но по каким-то причинам продолжаю свирепо терзать рот Агнии. До тех самых пор, пока внутри не рождается ощущение, что слетевшее с катушек сердце вот-вот разорвется на части.
Блядь… Агния… Блядь…
Лишь тогда отпихиваю девчонку, подрываюсь на ноги и, не осмелившись взглянуть на нее, вылетаю из квартиры.
55
Не могу. Мне страшно.
Говорят, что любовь – чувство светлое. Лгут. В нем столько страха, боли, стыда, вины и, как следствие, крайней безнадеги, что впору этими тяжелейшими переживаниями захлебнуться.
Я понимала, что рассказать Святу о чувствах к Яну будет сложно. Но масштабов наших страданий не осознавала.
– Юния больше не твоя. Теперь она моя девочка.
Никогда не забуду, как Усманов после этого признания смотрел на меня. Я не просто видела его боль. Я буквально ощутила, как разрывается его сердце. И мое собственное в тот же миг на три части разделилось. Одна билась за Свята, вторая – за Яна, а третья – самая крошечная, измученная и растерянная – за меня саму.