– Хм… – выдаю я в тон ему, расходуя при этом непозволительное количество энергии. – И зачем это? – последнее слово подчеркнуто роняю с какими-то странными интонациями, будто о чем-то большем говорим.
Я просто… Не в силах обуздать свое сумасшедшее сердце, с трудом дышу.
– Что «это»?
Смотрю на него и слова вымолвить не могу.
Глаза, губы – поочередно. Насмотреться невозможно. Совесть вместе с разумом тает под напором его энергетики. Подступают чувства, которые я так и не смогла перебороть. Они заставляют мое солнечное сплетение сжиматься и коротить. Искры осыпаются вниз живота. А оттуда взлетают уже настоящие салюты. Кровь превращается в лаву.
– Почему ты молчишь?
Этот вопрос звучит совсем близко. Ян подошел, закрыл дверь и припер меня к ней, а я даже не шелохнулась, чтобы этому воспротивиться.
Глотаю его запах, суматошно рыщу по его лицу взглядом, рассекаю ладонями теплую ткань толстовки на груди… И меня пробирает озноб.
– Может, объяснимся, Ю?
– В каком смысле?
– В здравом, Ю, – выпаливает Нечаев с неясным мне раздражением. – Почему ты хотела увидеться в ту ночь? Почему плакала? Почему была так расстроена? Почему перестала со мной дружить?
– Ох…
Его слова притягивают воспоминания, которые вызывают внутри меня вспышку боли. Лижут языками пламени так высоко, что ощущаю даже на шее. Горло сжимается. В глазах – наводнение.
– Ю… – выдыхает Нечаев до безумия нежно и до одури страстно. С обертонами, которые просачиваются под мою кожу током, вскрывают мембраны клеток и вживляются в ядра, чтобы выдать в моем организме невероятно чувственную и гармоничную симфонию феерического волнения. Дрожу с вибрациями, скрыть это нереально. Ян принимает, скользя по моим плечам ладонями. Замирает на лице. Оглаживая мои щеки большими пальцами, с надсадным выдохом придвигается ближе, пока наши тела не соприкасаются по всему периметру. – Блядь… Ю…
Останавливаю его губы в уголке своих, когда всю меня от макушки до кончиков ног прошибает разрядами. Давлю на грудь, чтобы отпихнуть, но Нечаев упирается и, перехватывая мои руки, задействует обратную силу, буквально расплющивая меня своим твердокаменным телом.
И я… Контуженная шоком того, как он ощущается, и что при этом контакте происходит внутри меня, просто бездыханно цепенею.
Боже мой… Боже мой…
Не знаю, как такое возможно, но между нами будто нет одежды. Я чувствую всего Яна. Всего! Весь… эм… Боже мой, рельеф его эрекции. Все выпуклости и грани… Я глубоко потрясена этими анатомическими подробностями, а еще больше – общим размером.
«Значит, тебе тоже нравятся большие с большими?» – всплывает в моем поплывшем мозгу, пока Ян дико медленно и ошеломительно горячо лижет мои губы.
– Я хочу тебя поцеловать, Ю… – опаляет мокрую плоть терпким и таким будоражащим дыханием. – Можно я тебя поцелую? Пожалуйста, Ю, разреши мне себя поцеловать.
Моя грудь содрогается, когда из нее вырывается стон, похожий на настоящее рыдание.
Так хочется этого… Неистово.
Я бы отдала жизнь ради этого поцелуя, если бы знала, что точно после него умру, и не придется позже расхлебывать последствия в виде боли, стыда и мук совести. Страшно осознавать масштаб своих чувств и желаний, но, клянусь, я бы отдала!
– Ты что?.. Как ты можешь о таком думать?.. – шепчу дивным голосом, словно в горячке. Все внутри ведь пылает. Так жарко, что даже слез нет. Пересушена, как пустыня. Только между ног оазис. Вот бы он там дотронулся… Господи, как же ужасно этого хочется! Пульсирует все, доводя до крайнего помешательства. – Остановись… Оставь меня, Ян… Знаешь ведь, что я со Святом, и…
Хриплый смех отбивается от моих губ щекоткой и зудом.
Ян отступает. Освобождает даже мои запястья и отворачивается. Пока прочесывает ладонями волосы, слышу, как протяжно и хрипло он вздыхает. С таким надрывом, словно ему не хватает кислорода. У меня и самой ребра стискивает, будто кто-то физически сдавил. Заклинивает, создавая первые очаги воспаления.
– Если ты со Святом, почему ты ревнуешь меня к Кире? – толкает Ян на развороте.
Как обычно, со смехом.
И хоть глаза его блестят, улыбается он вовсю.
Я замираю, не в силах понять, из-за чего мне больнее… Из-за того, что он говорит? Или из-за того, что смеется?