– Хорошо, Ян. Я понимаю тебя, – шепчет Юния. – Пусть дело твоего папы поскорее возобновят, и… Дай Бог, чтобы все решилось в его пользу.
Я не отвечаю. И, вероятно, грубовато обрываю Ю, когда отстраняюсь. Стискивая челюсти, молча тяну ее в аудиторию.
Ненавижу жалость. А в тоне Филатовой именно она и прозвучала.
До сих пор не знаю, что она думает об аресте моего отца. Считает ли она его виновным? Верит ли тому, что ей внушили родители и общественность? Меня это, безусловно, нехило парит.
Но…
Спрашивать я, блядь, стремаюсь.
Надо бы заговорить, перебить эту горечь и сгладить свое собственное поведение. Но до самой парты Ю я не могу выдавить ни слова. Выпуская ее руку, прячу ладони в карманы спортивных брюк. Усиленно смотрю в надежде, что она замнет эту размолвку.
Однако Юния молчит, пока воздух не пронизывает способная уничтожить абсолютно любую нервную систему скрежещущая трель звонка.
– Сейчас Ольга Валентиновна придет… Будет ругаться, что ты не на месте…
Сглатываю и заставляю себя уйти.
– Когда вы уже перестанете трясти воздух своими ебаными эмоциями? – взбухает сонный Самсон. – Тут половина потока, наблюдая за вами, в режиме лютого стресса. На постоянке. Расстреляйте уже друг друга, что ли… А то пошли на своем сиропе уже на хроническое.
Я настолько на нерве, что не отражаю эту галимую атаку, даже словесно. Молча занимая свое место, подпираю подбородок руками и застываю в оцепенении.
Я ее обидел? Слишком грубо себя повел? Должен извиниться?
Проходит минут десять лекции, а тяжесть в моей груди не рассасывается.
Ян Нечаев: Я тебя *****.
Отправляя это сообщение, вскидываю взгляд, чтобы видеть, как она его прочитает. Замечаю, что в какой-то момент напрягается. Тяжело втягивая воздух, мысленно крою себя матами. Однако стоит Ю обернуться, поток этой ругани резко обрывается.
Мать вашу… Да все обрывается.
Кажется, даже кислород в помещении заканчивается.
Моя грудь раздувается, плечи подрываются, но я бы не сказал, что чувствую хоть какое-то насыщение. Все пространство в груди заполняет перекачанное эмоциями сердце. И бесоебит оно сейчас с исключительным, блядь, усердием.
Сохраняя контакт с Ю, моргнуть не могу. Даже когда белки начинает выжигать, не поддаюсь. Сдвигая брови, морщусь, и на том все, пока она сама не отворачивается.
Юния Филатова: Что под этими звездочками? У тебя опять что-то сорвалось? Или у меня телефон не распознает твой язык?
Ян Нечаев: Хах.
Дернув челюстью, давлю хриплый смешок.
Ян Нечаев: Не сорвалось. Вырвалось.
Ян Нечаев: Уверен, тебя этим словом ни хрена не удивить.
Ян Нечаев: Увы.
Сука… Вот нахуя? К чему сейчас моя ебучая ревность? Разве Ю виновата, что Усманов ей миллион раз признавался в любви и обесценил это долбаное слово для меня?
Юния Филатова: В каком смысле?
Юния Филатова: Можешь написать нормально?
Ян Нечаев: Нет, пока ты со Святом, не напишу. Хочу закодировать тебя от этого гребаного слова. На время. А потом уже… Опьянить и вызвать настоящую зависимость. На века. Готова?
Мать вашу…
Ума не приложу, о чем думает Юния. Но она больше не отвечает. И даже не оборачивается. Откладывает телефон и просто включается в лекцию. Оторопело моргая, наблюдаю за тем, как двигается рука, которой она конспектирует материал.
Да блядь… Хрен я позволю ей вот так вот съехать.
Ян Нечаев: Ты раньше спрашивала, мол, почему называю тебя Ю…
Ян Нечаев: Это не просто сокращение от твоего имени.
Ян Нечаев: Эм…
Ян Нечаев: Это c английского… You.
Ян Нечаев: Можно еще просто «U».
Ян Нечаев: Ну типа… ТЫ. Всё ТЫ. ТЫ – ВСЁ.
Ян Нечаев: I❤️U.
Едва отправляю последнее сообщение, с передних парт летит шум.
Прочесав со скрипом ламинат, Юния отодвигает свой стул и подскакивает на ноги.
– Простите… – роняет взволнованно и, сгребая все вещи, выбегает из аудитории.
Закусывая губы, медленно тяну носом кислород. Но за грудиной так и так все сжимается в неперевариваемую груду.
Куда ты, слоняра, полез?
Романтиком стать захотел? Запел о любви?
Доигрался хуй на скрипке. Доигрался. Так, что струны все порвал.
И что теперь? Что теперь, блядь?
Коридор, в который я вылетаю следом за Ю, встречает меня гробовой тишиной.
Ох, блядь…
Ох, блядская блядь…