Порой бездельный Вашингтон-сквер и затаившееся молчаливое Сохо надоедают мне, и я начинаю часто посещать Централ-парк, благо, он совсем под носом -пройти четыре улицы вверх, свернуть с Мэдисон на Пятую авеню, и я уже в Централ-парке. Обычно я иду до 67-68-й улицы вдоль парка и у детской площадки вхожу в парк. Я поднимаюсь по извилистой тропке в гору, захожу в ее дальний конец и ложусь, раздевшись, на горячие камни загорать. Это место в моем собственном географическом атласе называется Детская гора. Там я лежу, созерцая небеса и пентхаузы роскошных домов Пятой авеню, откуда торчат растения, и я предполагаю, какая там идет жизнь. Возле меня бегают дети, обычно это хорошие дети, попадаются и плохие -- один мальчик, например, в течение более чем двух часов с дикой злобой ломал и рвал мой любимый куст на Детской горе. Я ничего не мог сделать, мне оставалось молча страдать, ибо рядом сидел отец этого кретина и поощряюще улыбался. Отец тоже был кретин. Когда они ушли, я встал и пошел расправил куст.
Еще в Москве поэт Сапгир рассказывал мне, что растения тоже очень страдают, что, когда в комнату к растению вошел человек, убивший накануне в присутствии этого растения другое родственное ему растение, специальные индикаторы отметили ужас. Меня растения не боятся, но мне мало что удалось поправить после этого дьявола-мальчика.
Детская гора -- мое обычное местопребывание в Централ-парке. Я пишу там стихи, и в то же время, как я это делаю, моя спина -- задняя половина меня -медленно чернеет. Черней! Черней, моя половина! Мне досаждают мухи. Ах, эти мухи -- они кусают ноги Эдички Лимонова, такого молодого в свои годы и такого прекрасного. Естественно, что я большое животное и меня сопровождают мухи. И чего я на них злюсь! Они для меня, как шакалы льву -- свита. А дома тараканы. Мои тараканы...
Я лежу, и бьют где-то часы. Где же еще -- конечно, у зоопарка. Сколько времени? Двенадцать часов? Или сколько? Мой милый, время давно считается на стихи, но иногда ты спотыкаешься и говоришь: "Время 12 долларов и 35 центов", или считаешь на страны: "Это было две страны тому назад", или вообще не считаешь времени. Или на жен: это было при моей второй жене.
О, жаркое прекрасное солнце! Эдичка предпочитает тебя науке английского или даже любви, в которой он сейчас явно ущербный. Играет механическая музыка. Но где? Ах, забыл, в зоопарке.
Ох, эти мухи! Сквозь камень, потому что упираюсь в него членом, приходят мысли о тех ситуациях, в которых, расставив ноги, этой весной была моя жена. Только чувство жизни вызывает это во мне, только желание участвовать в кровавости мира, только желание играть в опасные игры.
Впрочем, я медленно сползаю по камню. Ящерица оскользается по камню. Пара, которая устроилась ниже, не видна. Мужчина в черном с гремящим поводком от собаки. Где собака? Что-то поднял -- рассматривает в кустах. Не мешай моей свободе... Человек в спортивном костюме возле меня...
-- Что надо?
-- Нет, ничего.
Идиот в черном разбил то, что рассматривал. Зачем? Идиот есть идиот... Тишина. Нет. Мальчик. Дитя бежит -- куда не знает -- чуть не по мне. Сползаю. С одним кольцом на руке. То, что дала мать Елены, давно я уже снял. Ну его и их. Елену и ее мать.
Когда-то я был просто молодым бандитом. И моя эмоциональная натура... Идейный бандит... Сколько лет держался человек -- был поэтом. И все вернется на круги своя. Но вы, Эдичка, и сейчас поэт. А они меня... Никуда из Нью-Йорка никогда. А как же сосна Централ-парка, ее тень синяя, классовая ненависть и другие важные вещи? Полежим теперь лицом кверху. Я переворачиваюсь.
Справа видны машины на Парк-авеню. В листве. Все, как всегда -- я и солнце. Зелень. Эдичка Лимонов и солнце.
Головы детей из-за камня. Счастливый день наедине с собой. Еще недавно одиночество убивало. А сейчас удовольствие безграничное. Тучка. Уже хуже. Чем-то напоминает мое лежание Коктебель. Солнышко, вернись! Мне девять или восемь лет. Вернись, солнышко! Я -- Эдичка -- люблю тебя. Меня бросила моя красивая жена. Слишком красивая и слишком все же глупая. Она ушла от меня. Солнышко ровно исчезло. А зря. Но вот светлеет тень моей руки на квадрате бумаги. Но вот вновь темнеет. Мы играем -- я и оно. Латиноамериканского происхождения женщина и дети фотографируются. Солнышко пришло. Уходит опять. Люди спустились ниже. Видна половина их роста -- верхняя. Они без ног. Мой отец неестественный автоматический коммунист. Я настоящий. Парадоксально?
Когда мне надоедает лежать, я натягиваю свои белые брюки и отправляюсь бродить по парку, иду обычно к скульптуре "Алиса в стране чудес" и хожу в ее районе, или сижу на скамейке, наблюдая возящихся на скульптуре детей, она никогда, эта Алиса, не бывает пуста, вечно на ней кто-то возится. Бывает, что я просиживаю здесь часа по четыре, и порой странные желания посещают меня, глядя на некоторых детей; порой я совершенно нормален и с удовольствием наблюдаю заросших и конопатых американских мальчишек, смело прыгающих на досках-колесиках с пяти-шести длинных ступенек возле Алисы. Кое-кто из них умеет делать это замечательно ловко. Особенно нравится мне один мальчишка, он, сволочь эдакая, похож на девочку, даже с локонами, но нахальством и храбростью выделяется среди других своих приятелей, они слишком уж мужественны, он нежный мальчик.
Я тоже был нежным в детстве, за что всегда меня дразнили песьеголовые приятели, куда им было понять, что я другой породы. Мальчишка у Алисы тоже другой породы, своим нахальством он, конечно, старается искупить свою вину перед этими маленькими мужланами. Я тоже был отчаянно смел, на спор во время народного гулянья подошел к женщине, продающей пирожные, взял один из лотков и спокойно унес его, подняв над головой, в толпу, а потом в кусты, в парк. Я искупал свою девочкину внешность. Мне было 13 лет.
Я улыбаюсь. Одно в моей жизни хорошо. Проверяя ее по своему детству, я вижу, что ни хуя я его не предал, мое милое баснословно далекое детство. Все дети экстремисты. И я остался экстремистом, не стал взрослым, до сих пор странник, не продал себя, не предал душу свою, оттого такие муки. Эти мысли воодушевляют меня. И принцесса, которую я мечтал встретить в жизни и всегда искал, -- встретилась мне, и все было, и сейчас, слава Богу, я веду себя достойно -- я не предал свою любовь. Один раз, один раз -- вздыхаю я...