-- Плохо, -- отвечает Жигулин-старший, -- иногда мне кажется, что он покончит с собой. Работы нет, его картины почти не продаются, даже машину пришлось ему продать сейчас.
-- Уж если Лека, который так любил автомобили, -- представить Старского без машины трудно, он с детства имел автомобиль, -- продал машину, -- можно себе представить, как он там живет, -- говорит Елена. -- Но чего он там сидит, не уедет?
-- Конечно, жизнь в Израиле не для него, -- продолжает Жигулин-старший. -Там все ложатся едва ли не в 11 часов, а Лека, ты помнишь Леку, для него жизнь в такое время только начиналась. Может, он и приедет сюда, он как будто собирается в Америку.
-- Ему здесь будет лучше, -- говорит Елена.
Я думаю: "Деточка, не хочешь ли ты, теперь, когда сорвалась с цепи, компенсировать себя и поебаться с усатым и морщинистым Старским?" Гнев вспыхивает во мне. Но тут же гаснет. "А что ты можешь сделать, Эдичка, она свободная личность, ни хуя ты не сможешь, будет спать со Старским. Ведь ты живешь не у Новодевичьего монастыря. Эдичка. Другие времена. Разве есть у тебя, Эдичка, уверенность, что она не ебется с Жигулиным-младшим? Ведь они живут вместе в одной студии и их постели разделяют десять шагов. По-соседски как же не поебаться?"
Мне становится неприятно от своего бессилия -- я могу только наблюдать ее жизнь, не могу даже дать ей совет, она мой совет от меня не примет, я бывший муж, этого не следует забывать. Я -- прошлое, прошлое не может давать советы настоящему. И потом всяк волен испоганить свою жизнь так, как он хочет, а люди вроде нас с Еленой особенно способны испоганить свою жизнь.
Она способна. В ее первый и последний приезд в Харьков помню, как она, растрогавшись зрелищем седой и толстой и сумасшедшей бывшей жены Анны, сняла с пальца кольцо с бриллиантами и надела ей. Та, тоже экзальтированная особа, с наследственным безумием, недаром такими страшными и яркими были ее картины, с закатившимися глазами припала к руке Елены в поцелуе.
Мысли мои перелетают в Харьков, я живо вижу эту сцену, и вся моя злость, вспыхнувшая было, проходит. Может, и жить стоит только ради таких сцен. Не к себе, а от себя -- это красиво. Потому я так ненавижу скупость и не люблю Розанну. Елена Сергеевна сучка, блядь, кто угодно, но способна на порывы была. Эх! Я горжусь теперь ею издалека, что мне еще остается.
Жигулины, и стар и млад, подымаются к сумасшедшему Сашеньке Зеленскому, который живет наверху. Мы остаемся с Еленой одни, у нее сегодня смирное настроение, и она начинает мне рассказывать, как она провела последний уик-энд в Саутхемптоне.
Она тщеславна, что можно с ней поделать...
-- И еще была там дочка одного миллиардера, ты должен знать, -- она называет какую-то фамилию. Откуда я могу знать, получатель вэлфера, грузчик, подручный Джона, фамилию дочки миллиардера, эту дочку не представляю. -- Так вот эта девица, -- продолжает Елена, -- пришла с красивым парнем, потом мне сказали, что это "жиголо" -- человек, которого она купила, чтоб он изображал ей бой-френда...
Елена покачивается на высоком жигулинском табуретике, далеко отставив от себя длиннейший мундштук, который она привезла из Италии, -- раздвижная черная лаковая трубка.
-- Так вот этот парень все вертелся возле меня, а дочка миллиардера злилась. Она вообще пришла в тишотке, в грязных джинсах...
Я уныло думал, что бедная дочка миллиардера может быть некрасивой, что... я до хуя чего думал, слушая ее рассказы.
-- Но они мне все уже надоели, -- продолжала Елена. -- В воскресенье, ты же знаешь, был ужасный дождь, я надела плащ и гуляла одна по берегу моря, так было хорошо.
Я, Эдичка, по странному совпадению, переночевал у Александра, утром, в то же воскресенье, ушел под дождем по берегу океана к станции сабвея Кони-Айленд. Не было ни одного живого существа. Я закатал брюки до колен, чтобы мокрая белая парусина не хлестала по ногам, и шел, порой по колено в воде. Были расклеванные чайками крабы, и их части на песке, ракушки, человеческие предметы, перешедшие в ведение моря. Дождь и дождь. Какая-то смутная мелодия дрожала во мне, может быть, в мелодии этой был грустный смысл, что мир ничего не стоит, что все в этом мире чепуха и тление, и вечные приходы и уходы серых волн, и только любовь, в моем теле сидящая, чем-то меня отличает от пейзажа...
Я скупо и просто сказал Елене, что тоже в это воскресенье гулял один по берегу моря. -- Да, -- сказала она.
Потом мы пошли с ней покупать ей краску для волос. Она надела старые серые джинсики, которые мы ей купили, когда она еще жила со мной. Вообще у нее прибавилось мало вещей, как вы позже увидите. Или ее любовники не отличались щедростью, или она не умела вытащить из них деньги, или делала с ними любовь только из удовольствия делать любовь, не знаю.
Она надела эти джинсики и еще надела черный свитерок, взяла зонт, и мы пошли. Как в старые добрые времена. Хуячил сильный дождь, а мне было весело. Ведь шел-то с ней. Наши зонты соприкасались порой.
И в магазине на Мэдисон все на нас глазели -- пришли немножко помятые девчонка и мальчишка что-то покупать. Она выбрала не только краску для волос, сумочку для косметики она выбирала полчаса, а я, господа, в это время наслаждался. Бог послал мне удовольствие. Наконец, она выбрала сумочку. Потом она купила мыло, какой-то чепец для ванной и еще что-то. Она спросила, есть ли у меня с собой деньги. Я сказал: "Есть, есть!"
-- Дай мне десятку, я тебе потом отдам.
Я сказал, что мне не нужно отдавать, у меня сейчас есть деньги, а у нее нет. Действительно, несколько работ подряд с Джоном принесли мне какие-то доллары.
Я всегда любил глядеть, как она копается в магазинах. Она в этом толк понимала, она знала, что ей нужно, но у бедненькой девочки всегда здесь, в Америке, не было вовсе денег. Я подумал, глядя на нее, как хорошо, что я ее не смог задушить, что она жива, и было бы ей в этом мире сухо и тепло -- это главное. А то, что всякие мерзавцы суют в ее маленькую пипочку свои хуи, ну что же, ведь она этого хочет, это больно мне, но она ведь получает удовольствие. Вы думаете, я выебываюсь и делаю из себя Христа всепрощающего? Ни хуя подобного, это честно, я не стал бы врать, слишком гордый, мне больно, больно, но я всякий день говорю себе и внушаю:
"Относись к Елене, Эдичка, как Христос относился к Марии Магдалине и всем грешницам, нет, лучше относись. Прощай ей и блуд сегодняшний и ее приключения. Ну, что ж, она такая, -- убеждал я себя. -- Раз ты любишь ее -- это длинное худое существо в застиранных джинсиках, которое роется сейчас в духах и с важным видом нюхает их, отвинчивая пробки, раз ты любишь ее -- любовь выше личной обиды. Она неразумная, и злая, и несчастная. Но ты же считаешь, что ты разумный и добрый -- люби ее, не презирай. Смотри за ее жизнью, она не хочет -- не лезь в ее жизнь, но когда можно и нужно -- помогай. Помогай и не жди ничего взамен -- не требуй ее возврата к тебе за то, что ты сможешь сделать. Любовь не требует благодарности и удовлетворения. Любовь сама -удовлетворение".