Так я учил себя в этом парфюмерном магазине на Мэдисон-авеню. Э, впоследствии не всегда, конечно, удавалось мне это, но с перерывами на злость и отвращение, я все больше и больше настраивался на это и теперь думаю, что люблю ее так.
-- Для меня ее застиранные джинсики дороже всех благ этого мира, и предал бы я любое дело за эти тонкие ножки с полным отсутствием икр, -- так думал я в парфюмерном магазине, пока это заинтересованное существо сгибалось и разгибалось над предметами и запахами.
Мы вернулись в вечно темную мастерскую, если б она была светлой, Жигулин платил бы за нее куда больше трех сотен долларов. Ничего хорошего в жизни в грязной мастерской для Елены не было. Если считать прекрасной дом агентства Золи за какой-то уровень, то Елена спустилась в мастерскую Жигулина. Что она не поделила с господином Золи, в чем состояла причина ее выдворения оттуда -не знаю. Вряд ли секс, господин, как говорят, педераст. Елена объяснила это недовольство тем, что она уехала из Милана, не дождавшись показа шоу, в котором она должна была участвовать. Ее поездка в Милан была совершенно безрезультатной для ее карьеры, и вообще, судя по всему. Золи уже не ставил на нее, и не предсказывал ей блестящее будущее как модели. Друзья-недруги Елены говорили мне по секрету, что Золи вообще мечтал отделаться от эксцентричной русской девушки, потому и сплавил ее в Милан. Когда она вернулась из Милана, то комната, в которой она жила, будто бы была занята. Не знаю, так говорят.
У Жигулина она занимала левую часть его студии, впрочем, это условно. Постель ее помещалась в нише, матрас лежал прямо на полу, дальше следовали подушки, и иногда я замечал на постели наше белье, которое она шила специально в Москве, и которое привезла с собой. Мне приходится отворачиваться, когда вижу это белье, -- ведь оно свидетель многочисленных сеансов любви с ней. Она не фетишистка, я же, гнусный фетишист, выбрасываю прошлые вещи, чтобы не плакать над ними. Ну вот я и отворачиваюсь. Мастерская Жигулина вообще музей, потому что там стоит и мой письменный стол с Лексингтон-авеню, и кресло, все это покупала Елена, когда я начал работать в газете, и кошка, белая тугоухая, блядь грязная или только что вымытая, вылезает порой откуда-то. Она все так же прожорлива и так же глупа. Вся мастерская Жигулина -- он как-то незаметно затесался в мою жизнь, этот, в общем, неплохой парень -- вся его мастерская пронизана силовыми линиями, все в ней сталкивается, пересекается, визжит, происходят разряды. Иногда мне приходит в голову мысль, что если это только для меня так, а для Елены вдруг не так -- спокойней и тише. Или вообще -мастерская для нее -- мертвая тишина. Тогда совсем хуево. Мы все склонны автоматически уподоблять других себе, а позже оказывается, что это далеко не так. Я уже уподобил Елену себе -- уже получил за это -- красные от загара шрамы на левой руке будут до конца дней моих напоминать мне о неразумности уподобления.
Мы вернулись из парфюмерного рая с несколькими плодами. Я жалел, что у меня было мало денег с собой. Девочка моя, как видно, жила с хлеба на воду перебиваясь, заработки у модели, если она не крупная модель, а рядовая -ничтожны.
Захотелось есть. Она вынула из холодильника бутерброды с рыбой, она всегда ненавидела готовить, в нашей семье готовил я, официантом тоже был я, кроме того, я был ее секретарем, моей любимой поэтессы, перепечатывал ее стихи, шил и перешивал ее вещи, еще я был... в нашей семье у меня было много профессий. "Дурак, -- скажете вы, -- испортил бабу, теперь сам на себя пеняй!"
Нет, я не испортил бабу, она такая была с Витечкой, богатым мужем вдвое старше ее, за которого она вышла замуж в 17 лет, она жила точно так же. Витечка готовил супчик, водил "мерседес" -- был личным шофером, зарабатывал бедный художник деньги, а Елена Сергеевна в платье из страусовых перьев шла гулять с собакой и, проходя мимо Новодевичьего монастыря, заходила вместе с белым пуделем в нищую, ослепительно солнечную комнатку к поэту Эдичке, это был я, господа, я раздевал это существо, и мы, выпив бутылку шампанского, а то и две, -- нищий поэт пил только шампанское в стране Архипелага Гулаг, -- выпив шампанского, мы предавались такой любви, господа, что вам хуй снилось. Королевский пудель -- девочка Двося, преждевременно скончавшаяся в 1974 году, -- смотрела с пола на нас с завистью и повизгивая...
Э, я не хочу вспоминать. Сейчас у нас на повестке дня Нью-Йорк, как говорил я сам, будучи когда-то председателем совета отряда и честным ребенком, пионером -- на повестке дня Нью-Йорк. И только.
Мы слопали бутерброды с рыбой. Бывшим мужу и жене этого, конечно, было мало. У молодых худых мужчины и женщины были здоровые аппетиты. Я сказал, что мне хочется есть. "Пойдем, -- говорю, -- поедим куда-нибудь?" Она говорит: "Пойдем, пойдем в итальянский ресторан, он тут недалеко, в "Пронто", я позвоню Карлосу". Почему, чтобы пойти в итальянский ресторан, нужно звонить Карлосу, я не понял, но не возражал. Я бы вынес сто Карлосов ради удовольствия сидеть с ней в ресторане, может быть, она боялась идти со мной одним в ресторан, все-таки я едва не убил ее -- были причины.
Недодушенная девочка стала звонить Карлосу. Это был довольно серый, на мой взгляд, тип -- я его однажды видел здесь, в мастерской, ординарная личность, ни хуя особенного, ни хуя интересного. Он ни хера не делал, а денег у него полно, как сказала Елена. Откуда? Родители. Вот против такого положения вещей и будет направлена мировая революция. Трудящиеся -- поэты и басбои, носильщики и электрики -- не должны быть в неравном положении по сравнению с такими вот пиздюками. Оттого и мое негодование.
Она ничего не стала надевать, только припудрилась и опять красный витой шнур замотала вокруг лба и шеи, и, как была в джинсах и свитерке черном, пошла. Его еще, слава Богу, не было. Мы сели вправо от входа на возвышении -столик заняли на четверых, заказали красное вино, а она его выглядывала. У нее появилась эта глупая привычка -- ждать и выглядывать кого-то. Раньше она никогда не выглядывала.