-- Я забыла тебе сказать, -- вдруг произнесла она, немного, как мне показалось, смутившись, -- это очень дорогой ресторан, у тебя есть деньги?
У меня было в кармане 150 долларов, ерш уж я шел с ней, я знал ее привычки. 150 -- это хватит.
-- Есть у меня деньги, не волнуйся, -- сказал я.
Потом появился этот тип. Я не враждебен к нему, если б не Елена, на хуй он мне нужен, серая личность с чековой книжкой. Тех, кто сам вырвал деньги у этой жизни, можно хотя бы уважать за что-то; его, иждивенца своих родителей, за что было уважать? На хуй он попался на моей дороге!
Он пришел, короткие волосы, консервативно одет, это не мое выражение, я спиздил его у Елены и лесбиянки Сюзанны. Сел он рядом с ней, пожимал все время ручку моей душеньки. Мне это было неприятно, но что я мог сделать. "Тэйкэт изи бэби, тэйкэт изи!" -- вспомнил я всплывшее выражение Криса. И стал спокойнее. Пожимает ручку, и то обнимает за плечи, то уберет руку. Дело ясное, видно мало дала или чуть дала и больше не дает ебаться, думал я с чудовищным хладнокровием, глядя на эту женщину, с которой вместе в ярко освещенной церкви был обвенчан по царскому обряду. "Злые люди будут стараться вас разлучить", -вспомнил я напутственные слова священника из его проповеди.
Злой человек все хватал ее за руку. У меня и глаз бы не дернулся пристрелить его, для таких, как он, и созданы законы охранять их имущество и сомнительные права, чтобы такие, как я, не осуществили (глаз бы не дрогнул) право справедливости. Я сидел напротив -- даже в моих несчастьях -- живой, злой, куда более обширный и талантливый, чем он. Все мое несчастье заключалось в моих достоинствах. Я мог и умел любить. А он был равнодушная пробка, которую качает на волнах житейского моря, у него был только хуй, и он канючил, трогая ее руку, домогаясь вставить свой чешущийся хуй в ее пипку.
А они ни о чем интересном не говорили. Я что-то для приличия у него спрашивал, как-то участвовал в беседе. Моя цель была сидеть рядом с ней.
Позже, выпив несколько графинов вина, в основном, я и Елена, конечно, мы покинули обедавших в тепле и свете богатых людей и пошли в "Плейбой-клаб" на 59-й улице. Это было рядом, можно было выйти в тапочках из "Винслоу" и попасть в иной мир. У Карлоса был билет "Плейбоя" -- конечно, он был плейбоем, как же иначе. У входа стоял зайчик, ему Карлос показал свой билет. На зайчиках были ушки да колготки, почти вся одежда. В глубине, в полутьме другие зайчики разносили напитки. Елена и Карлос провели меня по всем этажам клуба, показали провинциальному Эдичке злачное местечко. На каждом этаже был свой бар или ресторан, официанты в различной форме, картины и фотографии, полутьма, как я уже заметил, и тому подобное великолепие. В мягкой музыке, потягивая из огромного бокала свою водку -- я по контрасту вспомнил своих недавних приятелей, бродяг из района Бруклинского моста, и засмеялся. Вот, блядь, цивилизация, и как не боятся, что как-нибудь гигантские волны, поднявшиеся из трущоб Бруклина и нижнего Ист-Сайда подымутся и накроют на хуй маленькие островки, где происходит пир во время чумы, льются звуки утробной музыки, мелькают почти голые жопы зайчиков, и всем доступная ходит моя Елена. И ни хуя никакая провинциальная одноэтажная Америка никого не спасет, все будет так, как захочет Нью-Йорк -- мой великий и пламенный город...
Мы сидели недалеко от танцевальной площадки, я тянул свою водку, как вдруг Елена неожиданно пригласила меня танцевать. Мы пошли. О, она блестяще танцует, мой ангел ебаный, как когда-то, будучи еще ее любимым мужем, Эдичка спьяну назвал ее. Ей это прозвище нравилось тогда. Ангел ебаный.
Первый танец на эстраде еще были пары, и рядом с нами танцевали знаменитые зайчики. Потом мы танцевали почему-то одни. Хуй его знает, почему мы оказались одни, и мелькал свет, вдруг запечатлевая наши позы, и было восхитительно, ведь она была рядом, и мне казалось, что ничего не изменилось -- не было крови и слез, и сейчас мы еще потанцуем и, обнявшись, пойдем домой и ляжем вместе.
Ни хуя подобного. Мы недолго там были. Карлос потащил нас к каким-то своим приятелям домой смотреть порнографические фильмы. Хозяину было лет пятьдесят, по виду он был похож на Тосика, одного нашего общего с Еленой знакомого дельца из Тбилиси, девка была молодая. Во время порнофильма, где противные и вульгарные бабы радостно глотали сперму какого-то прыщавого кретина, моя душенька сидела почему-то на одном кресле с Карлосом, и он все время, по-моему, пытался схватить ее или обнять. Они сидели сзади меня, но даже по шуму, какой они производили, я понимал, что она стесняется меня, и что он -Карлос -- о ней не слишком высокого мнения.
-- Считает девкой, -- думал я, -- а она все играет в королевы и игры обожания разводит. Приучил я ее, приучила Москва -- Елена Прекрасная, Елена -лучшая женщина в Москве, а раз в Москве, значит, в России, "Натали Гончарова". Она же не видит, какими глазами он на нее смотрит. Зеленский Сашенька, божий идиотик, втайне влюбленный в Елену, говорил, не мне, конечно, а одному из наших приятелей, что встретил Елену, ведущую к себе мужчину. "Знаете, какими глазами он на нее смотрел? Мы все таскались с ней -- Лена, Лена!
Уж он-то знал ей цену -- нашей Лене, отлично знал". Может, это был Карлос, откуда я, Эдичка, знаю -- я не знаю ни хуя. У меня только боль, только боль.
Елена подошла ко мне после порно-грязи и сказала как бы оправдательно: "Карлос хотел посмотреть, какое у меня будет лицо, как я буду реагировать на эти фильмы. -- Ну, ты как? -- сказала она, и вдруг погладила меня по волосам. -- О!"
Как я был? Представьте себе свободного бандита, который привык реагировать на все просто и ясно -- мне хотелось застрелить всех в доме и уехать с ней в ночь. Но ведь это была ее злая воля -- ей и мне так вот жить. И я терпел.
Потом мы вышли. Он ловил такси, мы стояли с ней под колоннами дома, и она говорила, что я хорошо выгляжу, что я нашел свой стиль одежды. Я поблагодарил ее за вечер и за "Плейбой-клаб".
-- Был ли ты в "Инфинитиве", это дискотека? -- спросила она.